Мой первый урок - и одновременно испытание - ничем, в принципе, не отличался от того, как его проходил мой старший брат два года назад (он успешно завалил его, был признан негодным для занятий буддизмом; старый Лама наотрез отказался его учить, заявив, что такого бездаря ещё поискать) и от того, как проходили испытания все желающие стать упасака при монастыре Таши-Лум-по вот уже сотни лет.
Урок-испытание был прост, вместе с тем, мало кто мог пройти его, но лишь осиливший его мог быть зачислен в качестве слушателя. Старик Лама Кагчен-Дьянг-мо провёл меня вдоль фестивальной стены, сзади храма Будды, и мы вошли в малозаметную непримечательную дверь, теряющуюся в массиве огромного, пятидесяти футов высоты, здания. Внутри царил сумрак и прохлада, несмотря на летнюю жару и слепящее солнце снаружи. Глаза не сразу привыкли к темноте, пока мы шли по коридору, уходящему куда-то в сторону и вглубь.
Шагов через тридцать старик открыл дверь, и мы вошли в помещение без окон, квадратное, не более двадцати футов в поперечнике. Одна стена его представляла собой лист меди, натёртый до блеска и даже, как мне показалось в свете тусклой масляной лампы, зеркальный, чего я никогда в жизни не видел. Чтобы так натереть медь, требуется очень много усилий, и хватает этих трудов ненадолго: медь быстро тускнеет и теряет свой блеск.
И, тем не менее, это было именно зеркало. Может быть, не из меди, а из сплава, почти во всю стену, высотой восемь футов… Я был удивлен, что в никому неизвестном помещении, куда мало кто знает ход, хранится такая ценность, да и зачем? Я привык к тому, что ценности существуют, чтобы удивлять и поражать, но для этого они должны быть на виду, а не спрятаны в глубине и под замком…
А между тем старик начал приготовления. Он зажёг несколько ламп, достал тряпку и протёр зеркало от пыли, хотя пыли я и не заметил, – зеркало было идеально отполировано и блестело после протирания так же, как и до него. Затем старик велел мне достать из угла два странных стеклянных таза. Он поставил их перед зеркалом и в каждый установил треногую табуретку. Когда это было проделано, он сказал:
Я кивнул, отвечать мне мешал ком в горле, ставший там от волнения сразу после того, как я понял, что это всё очень серьёзно и, быть может, определит мою дальнейшую жизнь. Старик поместил над моим теменем какой-то предмет на верёвочке, сел на другую табуретку и затих.
В комнате воцарилась тишина. Я стал пристально вглядываться в зеркало, рассматривая глупое выражение своего лица, меняющееся каждую секунду из-за плясок теней от пламени, нещадно чадивших старых масляных ламп.
Так мы сидели довольно долго, загадочный предмет над моей головой, казалось, хотел вытянуть из меня нечто – может быть, что-то ненужное? От него в голове, внутри черепной коробки, что-то медленно вращалось, перед глазами бегали искорки, и выражение моего лица от этого становилось ещё глупее, что мне ни капельки не нравилось, но я ничего не мог с собой поделать – такой уж, какой есть…
И вот когда мне всё это уже порядком надоело, и я захотел сказать старику, что я такой же неудачник, как и мой брат, вдруг что-то неуловимо изменилось. Я не сразу понял что. Это было какое-то движение, замеченное мною краем глаза, но не в той стороне, где сидел старик Лама, а в другой. Это не были крысы, так как было очень тихо, и я услышал бы их перемещение. Это были не живые создания - те, кто привлёк моё внимание.
Как бы краем глаза я заметил движение … в зеркале, и это не имело никакого отношения к тому, что находилось в комнате.
Я повернул голову туда, где видел нечто необычное, и в тот же момент движение было уже в другом конце зеркала, от которого я только что отвернулся. Я повернул голову туда, но движение опять осталось за границами фокуса моего зрения: нечто как бы присутствовало в зеркале, но упорно не желало быть узнанным и опознанным.
Я, как идиот, стал крутить головой и вращать глазами, стараясь уловить, что именно происходило там, где я никак не мог ухватить суть движения. Старик смотрел на меня, казалось, с пониманием, и от этого немого свидетельства моей глупости мне было ещё больше не по себе: как если бы я был уличён в невежестве, а мой учитель ожидал, когда я выявлю глупость ещё большую, чтобы выгнать меня - не просто как всех, а с треском, с грохотом и с позором.
От этой мысли я весь покрылся испариной, спина под рубашкой зачесалась, как раз там, где и почесать-то толком нельзя, а движение на периферии моего зрения стало приобретать вполне реальные очертания. И эта двойственность – необычность моего положения, неудобство в спине и глупые мысли - стала четче оттенять картину, проступающую как бы сквозь зеркало, а не на его поверхности; Именно поэтому то, что я увидел в нём, стало казаться мне чем-то нереальным, придуманным и ненастоящим - так мы воспринимаем уже ушедший сон, смакуя подробности того, что никогда не было нашим достоянием, но к чему мы прикоснулись, благодаря шуткам дакинь…
Я стал видеть синее небо, незнакомые горы, квадраты полей на склонах, расположенные уступами, - совсем как в наших краях, небольшую деревню. Людей не было видно, и только одинокий буйвол с мальчиком спокойно бороздили поле. Эта картина была видна мне как бы с высоты птичьего полёта и стала уже настолько чёткой, что я мог рассмотреть в зеркале, как в окне, все подробности: сколько лоскутов полей обняли склоны, сколько домов в деревне, какая утварь во дворах…
Я повернул голову к Ламе:
- Кагчен-Дьянг-мо, я вижу какие-то поля, деревню, горы и мальчика с буйволом, вспахивающим землю. Но … дома у них какие-то странные, я никогда таких не видел. Их крыши не плоские, как у нас, а со скатами, с наклоном и покрыты не то тростником, не то ветками. Видно, люди живут побогаче нас… только вот людей не видать… Что это, Учитель?
- Ньянг-мо, смотри дальше и рассказывай, что видишь. Я не просил тебя задавать вопросы, не отвлекайся.
Атланты высыпали из вимана быстро, и за несколько минут деревня была окружена, так что никто не смог бы из неё вырваться… если бы там кто-то был. Но там никого не было.
Атланты были в среднем в два раза выше ариев, и коньки крыш приходились им как раз на уровень глаз. Крокс и его соплеменники в ярости стали поднимать крыши с домов, разбрасывая солому и обрушивая жерди оснований крыш, но это не помогло им найти ни единого человека – вообще никого.
Очаги и трубы были ещё горячие… Ясно было: люди убежали только что, а раз так, то они могли позвать на помощь, что было уже опасно. Одно дело - кидать в сеть беспомощных, оглушённых людей, и совсем другое – встретиться с организованной вооружённой группой. К тому же никто не знает, как и почему пропали вечные конкуренты Крокса.
Может быть, и они также вошли в пустую деревню и не смогли одолеть засаду… Громкий гортанный крик Крокса заставил всех бегом броситься к кораблю. Через несколько мгновений виман уже набрал высоту. И тут внимание кормчего привлекла одинокая фигура буйвола, который вместе с мальчиком, как ни в чём не бывало, проводил тонкие нитки борозд на молодом весеннем поле.
Кормчий посмотрел на Крокса, а в его глазах читалось: «Должны же мы узнать, в чём тут дело и нет ли у ариев тайн, охраны или ещё чего…» Крокс кивнул утвердительно - и вот уже виман, опустившись почти вровень с землёй, стал приближаться к ничего не подозревающему мальчишке.
Всё произошло слишком быстро, и малыш даже не успел понять, что с ним произошло: прямо с небес на него упала тяжёлая рыбацкая сеть, и, как маленькую барахтающуюся рыбёшку, чьи-то сильные руки втянули его наверх, в комнату, наполненную незнакомыми людьми и запахами. Но ни тени запаха рыбы не было там – только страх, запах страха. Казалось, страх жил в этом помещении…
Странная чёрная большая лодка без мачты вдруг пролетела довольно быстро от деревни к полю. Из неё скинули сеть точно на мальчика. У меня перехватило дыхание. У меня бред? С каких это пор лодки стали летать, и почему она такая объемная, почти круглая, и почему чёрная, и почему такая большая? Мальчик и буйвол на её фоне были совсем крошечные, почти игрушечные, а люди на этой лодке – десятка три – огромные, гораздо больше буйвола… Нет, такого просто не может быть!
Я стал сбивчиво рассказывать Учителю, что увидел, перемешивая описание картины с описанием своих сомнений. Он слушал меня молча и, когда в моих речах уже не осталось слов описания, а остались одни только вопросы и волнение, прервал меня резко и просто:
- Замолчи, Ньянг-мо, от твоей суеты даже воздух стал будоражиться и требовать ответа от меня. Откуда мне знать, что ты видел? Мне важно, что ты что-то увидел, а что – это уже не так и важно. Завтра в это же время приходи, продолжим, а пока что не тревожь меня своими криками: я слишком стар, чтобы вникать…
Вот Благословенный Ниг-лунг Римпоче пусть решает, что тебе ответить и как трактовать твои видения… Я выполняю свою часть работы, он – свою, и нечего требовать от меня ответов, которых я не знаю. Не моё это дело - смотреть, что там у вас возникает в Зеркале Правды…
Так, ворча, он вывел меня на улицу и, не глядя на меня, как бы забыв вообще о моём существовании, пошёл по своим делам. Я был ошарашен и сбит с толку.
Летающий корабль… Огромные люди, которые ловят мальчика сетью, как рыбу… Незнакомые горы и странные крыши… Всё это будило во мне множество вопросов, главный из которых – почему я увидел именно это, а не что-то иное?
То, что я хоть что-то увидел, уже само по себе было здорово – значит, я не безнадёжен и смогу обучаться в великом монастыре, слава о котором идёт не только в Тибете, но и в Индии, в Китае, откуда к нам каждый год приходят паломники, как только открываются перевалы.
Но увиденное так сильно потрясло меня, что ни о чём другом в тот день я думать не мог. Вопросы занимали мой ум весь остаток дня и часть ночи, и, когда на следующее утро я пришёл к заветной двери, я был весь как вопросительный знак. Это состояние читалось не только на моём лице, но, видимо, и во всей моей фигуре - так что даже подслеповатый старик Лама, ещё издалека увидев меня, понял, что меня лучше вести не к зеркалу, а к уважаемому Ниг-лунг Римпоче. Что толку от смущённого ума перед Зеркалом Правды?
Старик Лама Кагчен-Дьянг-мо из монастыря Таши-Лум-по был известен всей округе не потому, что был самый учёный, или самый старый, или самый… ну, в общем, главный среди служителей монастыря. Вовсе нет - он был далеко не самый лучший, и не самый прозорливый, и не самый старый. Но именно он приводил молодых тибетцев к Зеркалу Правды и пристально следил, что за способности откроет в них Зеркало.
Способных было немного, и оттого простые люди думали, что старик очень суров: он гораздо чаще отправлял назад претендентов, чем их принимали в монастырские стены – уже навсегда. Мало кто понимал, что не сам старик решает, кто останется, а кто – нет.
Побывав у Зеркала Правды, я стал понимать: сам человек является носителем того, что позволит оставить его в монастыре; старый Лама лишь присутствует при таинстве пробуждения скрытого от глаз профанов – сущности человека.
Я долго ждал его, он всё не приходил, а я, набравшись терпения, стал кидать маленькие камешки в стоящий на возвышении небольшой камень, развлекая себя таким немудрёным способом. Мысли о вчерашнем видении не покидали меня:
- Что это за лодка такая летающая? Я и никто из моих знакомых никогда ни о чём подобном не слышали…
Или это было не настоящее? А тогда что? Будущее? Неужели нас, как зверьков, будут вылавливать сетями великаны, а мы будем убегать и скрываться по ущельям? Или это прошлое? Но тогда какое отношение оно имеет ко мне?
Солнце приблизилось к зениту, когда появился Лама. Вместо того чтобы вести меня во вчерашнюю потаенную комнату, он молча повёл меня в Храм Цзон-Ка-Пы. Обогнув статую великого реформатора (кстати, основавшего три столетия назад этот монастырь, самый большой и известный во всём Тибете), мы через неприметную боковую дверь прошли в коридор, оттуда – по лестнице на второй этаж и также в полутьме подошли к двери. Лама осторожно постучал и, не дожидаясь ответа (видимо, нас ждали), толкнул дверь. Мы вошли.
Это была небольшая комната, принадлежавшая тому самому Ниг-лунг Римпоче, который, действительно, был и учёным, и знаменитым и который вызывал восхищение у всех местных жителей - так он был благороден и образован. Мальчишки хотели быть похожими на Него и даже пытались копировать его манеры и жесты, походку и мимику.
«Вот они обзавидуются, когда расскажу им, что сам Великий Ниг-лунг Римпоче пригласил меня на беседу!» - подумал я с восторгом. А между тем мы присели на небольшие циновки, и тут же из соседней комнаты вошёл Благословенный Ниг-лунг Римпоче.
У меня перехватило дыхание, в почтении я склонился к самому полу и сидел так, пока рука Благословенного не коснулась меня ласково, как бы приглашая распрямиться и начать то, ради чего мы пришли, – беседовать.
Я подумал, что в склонённом положении, почти касаясь лбом пола, я чувствую себя не совсем удобно; но понимал: перед Великим человеком нужно сидеть или стоять в поклоне, выражая, таким образом, уважение. Я чувствовал, что занимаю именно то место и выбрал именно ту позу, которые приличествуют моменту.
Сидя же с прямой спиной, я мысленно постоянно возвращался к словам, услышанным здесь же, в монастыре, на вечерней проповеди: «От того, как человек почитает Бодхисаттву, зависит то, как Бодхисаттва отнесётся к человеку. Чем полнее почитание и искренни обращения, тем благосклоннее Он…»
Больше всего в жизни мне хотелось сейчас, чтобы этот святой человек не отверг меня и отнёсся ко мне благосклонно; но почитание в моём представлении с самого детства было связано с глубоким поклоном, потому желание кланяться не проходило, хотя по взгляду Римпоче я понял, что это лишнее: время кланяться прошло, настало время Беседы.
Благословенный смотрел мне в глаза, и взгляд его как бы излучал нечто такое, от чего сердце моё трепетало в торжественности и замирало в ожидании чего-то чудесного. Взгляд Римпоче был необыкновенный. Он смотрел на меня всего несколько мгновений, но за это короткое время мне показалось, что вся душа моя была омыта совсем иными потоками благодати, чем мы знаем.
Душа моя плакала от счастья, я же сидел как истукан и не мог оторваться от этих лучистых глаз, из которых струилась неземная благодать. Он был очень необычным человеком - Ниг-лунг Римпоче, и каждый, кому довелось хотя бы раз в жизни пересечься с ним, уже не мог забыть этого человека – такой свежестью и чистотой веяло от него. Скромный и, вместе с тем, величественный – такое сочетание в одном человеке поражало.
- Не бойся, Ньянг-мо, ты не можешь знать, почему видел мальчика и странный корабль.
Его слова вызвали странную реакцию в моём организме – я вдруг стал сотрясаться от рыданий, из глаз моих хлынули слёзы, я ревел, как малыш, и не знал почему. Душа моя надрывалась в плаче, и, вместе с тем, мне было страшно неловко. Вот Великий человек пригласил меня для Беседы, а я, как ребенок, рыдаю… И почему? Не знаю.
Когда слёзы иссякли и рыдания уже не сотрясали меня, Римпоче ласково погладил меня по голове.
- Ты видел своё прошлое, малыш, и дух твой, зная это, оплакивал те дни. Это были дни больших страданий и лишений…Я почти успокоился, стыдливо вытирая рукавом слёзы и сопли, старик Лама сидел как статуя, а Римпоче ласково смотрел на меня:
- Сейчас ты пойдёшь с наставником в ту же комнату и начнёшь тренироваться. Важно научиться не просто видеть, как зритель, но понимать внутренний смысл происходящего. Как изображение приносит смыслы глазу, так же понимание того, что происходит, каков смысл происходящего, должно родиться в душе: без этого понимания невозможно продвинуться далее.
Я был безмерно благодарен этому человеку за его сердечность и ласку, за его слова и, более всего, – за совет. Теперь я точно знал, что мне делать. Я страстно возжелал отблагодарить моего благодетеля за его хорошее ко мне отношение, а как это сделать, подсказал мне он сам – выполнять его наставления так, как если бы это были приказы самого Великого Ригдена, Владыки Шамбалы.
Я опять поклонился, посмотрел с призывом на старика Ламу, встал и, ещё раз поклонившись, пролепетал:
- О Благословенный, я сделаю всё, как ты сказал… И я буду очень стараться…
Слёзы опять выступили на моих глазах, но это были слезы благодарности, и никто не осудил бы меня за это проявление святых и чистых эмоций – в этом я был уверен.
Я снова замер, как истукан, и стоял так, пока старый Лама поднимался, отряхивал складки своей одежды, разворачивался и степенно шёл ко мне. Время текло медленно, как густой кисель. Всё казалось нереальным, странно плавным и неторопливым на фоне пролетающих молниями в моей голове мыслей и чувств.
Мы вышли в коридор. Только здесь я смог расслабиться. Радость, ликование наполняли мою грудь. Я мог служить Великому Римпоче! Что может быть прекраснее на свете?! Да я бы жизнь отдал, лишь бы ещё раз услышать хотя бы слово от Него! А тут – я могу выполнить Его Указ!!!
Старик еле шаркал, я же, не имея возможности подгонять его, чуть ли не приплясывал на месте от нетерпения - так желало всё моё существо исполнения Указа. Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем мы добрались до комнаты с Зеркалом Правды. Не дожидаясь указаний Ламы, я быстро установил странные стеклянные тазы и табуретки. Сел под кусок магнита (это был он) и приготовился смотреть и, главное, понимать, как сказал мне трижды Благословенный Римпоче.
Старик Лама Кагчен-Дьянг-мо заговорил:- Ты должен научиться понимать смысл небесных видений. Сейчас я буду показывать тебе видения, и ты должен будешь не просто увидеть их, но – понять, какие из них настоящие, а какие – лишь волнующиеся волны Майи.
- Но как я узнаю?
Я понимал, что выполнить данное поручение не так уж просто, и от волнения пот стал выступать на моём лбу и каплями стекать на ресницы. Старик ухмыльнулся:
- Всё-то вы, молодые, хотите знать заранее… Смотри в зеркало, растяпа.
Я понял, что ничего не понял, но принялся усердно рассматривать в зеркале своё отражение. На этот раз всё произошло куда как мощнее, чем в первый раз.
Видение вдруг наполнило всё пустое зеркало, и казалось, что нет ни одного кусочка меди, в котором не было бы изображения. Вглядываясь в детали, я совсем забыл, что сижу в тёмноте и тусклый свет ламп не позволяет рассмотреть тёмные углы комнаты. Нет, комната была наполнена светом, исходившим от появившейся картины. Я рассматривал ее всю - по частям и целиком, поражаясь тому, что столько лет живу на свете, а о таком чуде даже и не слышал, не предполагал, что можно так вот просто видеть то, чего нет перед тобой, но, что, тем не менее, есть…
Передо мной появилось странное сооружение. Три слона стояли на панцире огромной черепахи, а на их спинах лежала Земля. Плоская. Горы, величественные Гималаи, были в центре, а океаны по краям. Океаны источали воду, и она хлипкими водопадами капала мимо огромных хоботов и черепахи в море, по которому плавала эта черепаха. То море, где плавала она, было частью Земли, которая, как и положено, находилась на спинах трёх слонов, а те, в свою очередь, – на спине черепахи; и вновь небольшими струями-водопадами те моря стекали вниз, и радуга пробивала эти слабые потоки воды, более похожие на испарения со спин слонов, устало несущих свой тяжкий груз.
Эта грандиозная и одновременно забавная комбинация из животных и ландшафтов упиралась в небо и, вместе с тем, уходила далеко под ноги, теряясь в дымке-тумане, - не было видно ни конца, ни края. Я был столь увлечён этим видом, что почти забыл о совете Благословенного, а именно - понимать то, что вижу.
Я стал вдумываться: что же я вижу? Устройство нашего мира? Но если так, то почему священный трепет от Открытия не пронзает всё моё существо? Где радость Открытия? Я так давно мечтал увидеть дальние края и земли, и вот, когда я, наконец, увидел, узнал, как устроен мир и как выглядят эти земли, то – что? Где восторг и счастье? Они должны быть, я в этом не сомневался никогда: тяга к знаниям и открытиям всегда была моей второй натурой, и, делая маленькие открытия в своей жизни, я весь превращался в восторг и ликование, а сейчас – ничего…
Я обернулся к Ламе и с недоумением произнёс: «Это не настоящее… Покажи мне настоящее, а?» Наверное, я оказался прав и в моих глазах было столь много искренней мольбы, что старик улыбнулся, кивнул - и в ту же секунду изображение подёрнулось дымкой, задрожало и исчезло, а на место ему пришло удивительнейшее изображение огромного города.
Странные купола огромных Храмов, многоэтажные дома, висячие сады, широкие проспекты, огромные базары, зелень деревьев, и разноцветье цветов и халатов, и солнце, солнце, солнце, и птицы…
Вот тут-то восторг и накатил на меня, как огромная волна, захватив меня, как ветер сухую листву. И я потерял счёт времени, рассматривая этот удивительный город, стоящий, казалось бы, среди песков пустыни и, тем не менее, процветающий так, что даже слова трудно подобрать для того, чтобы описать это великолепие жизни и красок…
Я обернулся к старику, и всё было написано на моём лице: слёзы восторга готовы были брызнуть из глаз, как водопады, но их сдерживало желание рассмотреть подробнее этот город. Старик улыбнулся, кивнул и ничего не сказал, дав мне возможность ещё посмотреть на эту удивительную картину жизни…
На следующее утро я пришёл к заветной двери, после недолгого ожидания появился старик Лама. Он опять повёл меня не в комнату с Зеркалом Правды, а к Ниг-лунг Римпоче.
Сердце моё тут же наполнилось радостью от предстоящей встречи. Благословенный стал для меня чем-то очень важным в жизни, он занял в ней то место, которое люди оставляют для самого святого и чистого, для самого возвышенного – для того, чему поклоняются и о чем проливают священные слёзы; чему молятся и к чему обращаются в минуты глубочайшего счастья и несчастья, доверяя самые главные тайны; кого просят о прощении за проступки, в глубине сердца, будучи глубоко убеждёнными, что если попросить искренне и честно, то прощение непременно будет даровано, – так я стал относиться к Римпоче, и каждое ожидание встречи заставляло моё сердце бешено колотиться от счастья и волнения.
Так и сейчас, поднимаясь по старым деревянным ступеням, я думал о том, какое это счастье – знать Римпоче лично и общаться с Ним. Я вспоминал слова, что Он сказал мне, и Его прикосновение… Мы вошли в его комнату, он читал, сидя вполоборота к входу. Мы сели на циновки у двери. Улыбнувшись нам, он отложил свиток, которому на вид было несколько сотен лет – так он был стар, – и сразу заговорил:
- Основной цели ты достиг, поздравляю. Ты сам уже понял, что смог отличить видение неверное от верного. Это – главное испытание для претендентов на ученичество. То, что ты смог, показывает, что в тебе есть необходимое зерно, без которого обучение невозможно. Почему – поймёшь позже.
Он встал и, скрестив руки на груди, закрыл глаза. Старик Лама положил руку мне на плечо и легонько надавил, давая понять, что я должен склониться. Сидя на коленях, я склонился так, что видел только старые вытертые половицы, и тут же Римпоче произнёс:
- Во имя Благословенного Татхагатты, Шанкьямуни Гоатамы Будды, я беру этого молодого Ньянг-мо себе в ученики на испытание. Встань, упасака.В глазах у меня потемнело от волнения, я встал, но колени мои задрожали.
- Отныне ты принят и можешь стоять прямо перед своим Гуру, ты заслужил это право.
Голос его был торжественен и, вместе с тем, ласков. Я не знал, что мне и думать, только чувство огромной благодарности к этому великому человеку переполняло меня. Мне казалось, что ради него я готов на всё.
Видя, что я переполнен чувствами, мой Гуру не стал меня задерживать, знаком предложил старику Ламе подняться и идти вместе со мной.
Вот так легко и буднично, без всяких ритуалов и пышно обставленных Посвящений, я прошёл Испытание и стал учеником у самого уважаемого в этих местах Гуру.
Я по-прежнему жил дома, со своими родителями, братьями и сёстрами, здесь же, где и родился, – в нашем доме в Шигацзе, недалеко от монастырских стен, и каждое утро приходил к заветной двери, ведущей в потаённую комнату с Зеркалом Правды, а вечером уходил домой. Ученик в миру, упасака, - так теперь звали меня все, даже домашние.
Родители стали мною гордиться: стать учеником такого уважаемого Учителя в городе, где монастырь занимал площадь большую, чем весь остальной город, было большой честью не только для меня, но и для семьи, которой я принадлежал. И даже соседи стали уважительно раскланиваться перед моими родителями при встрече, а те, гордо прохаживаясь по улицам и рынку, с важным видом рассказывали, что они всегда верили в меня и знали, что я стану великим человеком. Конечно же, это была не совсем правда, меня частенько называли балбесом и чаще кормили подзатыльниками, чем сладостями, но это было в прошлом и мало кого интересовало.
Друзья и родственники стали слегка кланяться при встрече со мною, лучшая пища за общим столом накладывалась сначала в мою чашку, но меня это мало заботило: я был увлечён обучением, которое занимало теперь весь мой внутренний мир.
Теперь Зеркало Правды рассказывало о временах давно минувших, а старый Лама, который, видно, уже в сотый раз всё это показывал и комментировал, без особого интереса смотрел на меня. Зато я с великим любопытством впитывал всё, что видел.
А видел я много такого, о чём даже и рассказать своим родным нельзя было. Нет, мне никто не запрещал, но как объяснить то, чему веришь с трудом, даже когда видишь? Как найти слова для того, что было миллионы лет назад и названия для чего нет в человеческом языке? Иногда к Зеркалу приходил Гуру, и тогда я узнавал самое интересное, самое захватывающее.
Благословенный раскрывал мне те тонкости значений событий и смыслов, которые ускользали от моего внимания из-за грубости и нетренированности моего восприятия. Я начинал понимать, что главное – это не видеть. Главное – это понимать внутренний смысл.
Вот, например, идут два человека и о чём-то говорят. На какую тему они общаются? Может быть, эти два простолюдина обсуждают цены на зерно; а может, два купца обсуждают выгодную сделку; а может быть, это злодеи задумали кого-то убить – как распознать? Именно эту способность распознавания старался воспитать во мне мой Учитель с самых первых наших встреч; только она была важна, как я осознал теперь, – и старался изо всех сил.
Постепенно я понял, как это происходит. Учитель несколько раз касался моего лба рукой, замирал, и я вдруг начинал понимать, как это надо делать. Вглядываешься, останавливаешь поток мысли и ждёшь. Постепенно смыслы начинают проступать на поверхности ума, и ты начинаешь просто знать без всяких объяснений. Просто знать.
Под рукой Учителя делать это было просто: как если бы ты всегда это умел. Учитель прикосновением передавал мне часть своего опыта, знаний и умений. Но потом самостоятельно повторить это было сложнее. На следующий день остатки Его умений еще оставались во мне, но спустя три-четыре дня их уже не было, и я приходил к нему с виноватым видом, прося о прикосновении, и он с улыбкой снова давал мне силу Знать.
После четвёртого раза я с трудом, но уже мог останавливать поток мыслей, и истинные смыслы появлялись в моём сознании сами, без помощи Учителя.
Учитель говорил:
- Постепенно ты научишься знать, сколько перьев на теле пролетающего в небе орла, каковы возраст и история камней, по которым ступает твоя нога, каковы мысли и характеры окружающих тебя людей, - всё это будет как открытый свиток для тебя: стоит тебе только остановить поток мыслей, сосредоточиться на исследуемом объекте, как он сам начнёт молча рассказывать тебе всё о себе. Для истинно Познавшего в этом мире нет Тайн…
Утро занималось туманной дымкой, и всё говорило о том, что день будет жаркий. Трава уже была выжжена солнцем до белесого состояния, и в обеденное время все искали убежища в тени. Но благословенным утром ещё не было этого палящего зноя, и молодой упасака самого уважаемого Учителя Шигацзе с радостным сердцем быстро шёл в монастырь Таши-Лум-По за знаниями.
Только первую неделю старик Лама присутствовал вместе с ним у Зеркала Правды. К исходу недели Благословенный Римпоче выдал ключи от потаённой комнаты своему молодому ученику и, коротко сказав: «Теперь ты сам», быстро удалился по неотложным делам. И вот уже месяц подходил к завершению, и вопросы множились, как снежный ком.
Почему погибли первые творения Земли, а всё живое, даже морские водоросли первых форм жизни, были уничтожены палящими лучами солнца? Почему Сыны Света избирали одних и не избирали других для вмещения Разума? Почему Главой планеты стал не самый высший из Кумар? Почему Учитель оставляет его, упасаку, одного перед всем этим Знанием и не удосуживается ничего ему пояснять по мере постижения событий былых времён?
Уже несколько дней у Ньянг-мо было сильное желание встретиться с Учителем, он хотел внимать Его благим наставлениям, и спрашивать, и узнавать, и снова спрашивать… Но Учителя не было ни в монастыре, ни в городе – его вообще нигде не было, и никто не знал, когда и куда он ушёл и когда вернётся.
Такие исчезновения не редкость среди Учителей – их стопы направляет сам Великий Ригден, и никто не имеет права спрашивать Учителей, где они были и что делали. Все с трепетом относились к славе Совершенных и мечтали о том дне, когда им будет позволено знать больше. Но до тех пор – молчание и внимание.
Понимая, что в ближайшие дни ответов на свои вопросы он не получит, а без них продвигаться далее - значит ещё более плодить вопросы, он решил вернуться к тому похищению мальчика великанами, которое увидел в первый свой сеанс у Зеркала.
С некоторых пор, благодаря Учителю, Ньянг-мо научился управлять волнами астрального света и провожать в свой мозг те вибрации, что он желал, а не те, что сами стремились прокладывать себе дорогу.
Учитель говорил:
- Пойми, сын мой, не тот, кто имеет самые яркие видения, достоин похвалы – но тот, кто имеет те видения, которые он сам пожелал.
- Но как этого достичь? Видения разворачиваются передо мною, как только я замираю перед Зеркалом в полной готовности… Как увидеть то, чего желаешь?
-Я дам тебе технику сосредоточения, и если ты будешь, усерден, то очень быстро сможешь направлять ток света по своему желанию. Пока же в твой мозг проникают лучи, направленные моей волей.
- Но как я смогу пойти против Ваших волевых токов и вбирать другие лучи, не Ваши, Учитель?
Он улыбнулся своей удивительно светлой улыбкой, которая, казалось, осеняла благолепием всё вокруг:- Когда ты поймёшь, что твоя воля согласуется с моей, то не будет в тебе таких глупых вопросов, волчонок.
Этот разговор состоялся две недели назад, и все эти четырнадцать дней Ньянг-мо усердно тренировался, проводя в занятиях всё своё свободное время, возвращаясь домой уже глубокой ночью, когда огромные звёзды освещали путь и ноги сами вели по знакомым тропинкам короткой дорогой. От усталости сон наступал мгновенно, как только голова касалась подушки, и во сне продолжалось то, что было в Зеркале, – он опять переживал те же видения, размышлял над ними, и такая двойная работа приводила к возникновению вопросов, которые, увы, некому было пока задать.
Сегодня – день испытания.
Как пояснил Учитель, сначала требуется согласовать свою волю с Его. Для этого следует в глубоком сосредоточении выявить токи Его воли, задержать их в своём сознании как нечто совершенно реальное и осязаемое. Так сосредоточившись, следует найти в себе полное их приятие и согласованность Его воли со своей. Как это сделать? Учитель не сказал, упомянув лишь, что, пробуя, ученик сам нащупает – как. И только после этого должно появиться ощущение парения и гармонии, как если бы воля Учителя – это воды священной Брахмапутры, а моя – лишь одно из её течений. Главным признаком того, что всё получилось, будет лёгкое скольжение мыслей по волнам астрального света и «перебирание» их, как струн Лютни.
Буду пробовать.
Итак, сажусь на табуретку, помещаю магнит по центру темени на расстоянии ширины двух пальцев над ним. Сделано… Сосредотачиваюсь на восприятии воли Учителя. Её магнетические флюиды я знаю чётко и всегда выделю из множества других. Есть! Теперь следует сосредоточиться на собственных эманациях. Их я тоже знаю. Несколько мгновений… Готово! Затем согласую в своём внутреннем взоре эти два потока и ожидаю их полного соответствия. Жду. Это соответствие, как пояснил Учитель, будет подобно гармоничной мелодии, где ничто не раздражает, напротив, несёт красоту и свет.
Жду. Жду. Жду.
Ни одной мысли, ни единственной, только спокойное ожидание. И вдруг как бы целый мир распахнулся передо мною, наполняя совершенным спокойствием и совершенной красотою. Свежесть ощущений трудно передать – как если бы в пустыне ослабевший и умирающий от жажды человек вдруг принял бы прохладный душ свежей воды.
Кажется, это оно. Теперь я могу законно пожелать видеть. Я мысленно направил свой внутренний взор на впечатления от первого знакомства с Зеркалом, на фигурку маленького мальчика и пожелал узнать его дальнейшую судьбу. Я медленно открыл глаза, и первое, что меня удивило, – это туман в зеркале. Такого не было ещё ни разу. Далёкие горы едва проступали сквозь завесу тумана. Присмотрелся – туман был не в картине, но всё изображение было размыто, не сфокусировано. Однако внутри меня было неописуемое спокойствие, наряду с уверенностью, что всё получится.
Я стал всматриваться в размытые очертания. Долго, очень долго длился этот поединок с Зеркалом. Оно упорно не желало ничего показывать. Серые силуэты великанов дрожали и рассыпались, изображения помещений и предметов были столь расплывчаты, что иногда не представлялось возможным определить, что это и где находится.
Да, в этот день я осознал слабость своей воли и силу воли моего Благословенного Учителя – я наглядно убедился, насколько Он велик, а я ничтожен и мал. Единственное, что я понял, – это что малыш в каком-то жутком каменном мешке, а его похитители ожидают важного мага, чтобы выудить из мозга ребёнка очень нужные им сведения. Предводитель великанов хмур и молчалив, а его воины рвутся в бой, но, вместе с тем, боятся неопределённости – она всегда их пугает, не только в этот раз.
К концу дня я так устал, что не было никаких сил идти домой. Я получил важный урок – моя воля слаба, а воля моего Учителя бесконечна и натренированна до удивительного совершенства, и мне до Него далеко. Очень далеко. С этими мыслями пришёл сон. Это была первая ночь, проведённая в стенах монастыря.
Проснувшись, я понял, что очень отчётливо помню свой сон. Это было видение жуткой, демонической личности ужасного великана, смотрящего мне в глаза. Там я понимал, что это – воспоминание, и чувства - не мои, но того мальчика - захватили меня. Была как бы некая стена между мною и ребенком, и его чувства воспринимались как сквозь преграду: они были моими и не моими одновременно.
Мальчика привели в кабинет Крокса, обставленный самыми удивительными вещами. В нём уже был сам Крокс и этот страшный великан с глазами, пронзающими насквозь и жгучими, как горячие угли. Не говоря ни слова, Ракшас взял мальчика одной рукой, как куклу, и поднёс к своему лицу.
Как только взгляд колдуна пронзил глаза юного пленника, разум ребенка затуманился и сам малыш впал в забытьё, но я чётко понимал, что происходит, читая в ауре помещения смысл происходящего.
Ранним утром, проснувшись в потаенной комнате монастыря, я долго не мог понять, где нахожусь, ведь раньше мне не приходилось ночевать вне стен родного дома. Сообразив, наконец, что заснул в комнате с Зеркалом Правды, я успокоился и направился на улицу. Первым, кого встретил, был старик Лама. Он сердито посмотрел на меня и проворчал:
- Где ты пропадал? Я тебя искал. Римпоче приехал рано утром и требует тебя к себе.
Сердце бешено заколотилось в моей груди: я так сильно желал этой встречи, что, когда она стала возможной и даже неотвратимой, ноги стали ватными и отказывались идти.
- Что ты стоишь как вкопанный?
Действительно, что это я тут стою? Я заставил ноги повиноваться мне и через минуту уже сидел в комнате благословенного Учителя, пытаясь унять дрожь в пальцах и не смея поднять глаза на того, кто был мне дороже всех драгоценностей мира.
- Как ты провел это время без меня?
Глаза Римпоче мягко светились и смотрели на меня с едва уловимой лукавой улыбкой.
Конечно же, он знал, как я провел это время, и я не сомневался, что он не просто знает все мои вопросы, но и ответы на них уже созрели в его голове. Знал я также, что прямой вопрос требует прямого ответа, поэтому, быстро справившись с волнением, я ответил, склонив голову и продолжая сидеть на коленях, так что мне видны были только стопы Благословенного и участок пола между мной и им:
- Возлюбленный Учитель мой! До вчерашнего дня порядок жизни моей был таков. Утром я приходил к Зеркалу Правды и до вечера узнавал то, что Вы соблаговолили мне через него сообщить. Ток Вашей воли провожал в мой мозг видения, которые породили множество вопросов. Когда же поток видений иссякал, я пытался освоить технику самостоятельного управления потоком видений с помощью практики, которую Вы мне дали. Вечером я возвращался в дом своих родителей. Так и прошло это время.
Но вчера прямо с утра я пожелал опробовать метод самостоятельного видения. До вечера я бился, но получил лишь несколько жалких отрывков, почти не связанных друг с другом образов. Я убедился, Учитель, сколь велика Ваша воля и сколь мала моя. Примите дар моего сердца - мое восхищение Вами, Благословенный Учитель. Благодаря вчерашнему опыту в сердце моем еще больше разгорелась жажда познания.
Учитель выслушал молча и не перебивая, а как только я закончил, он ответил:
- Хорошо, малыш. Ты славно потрудился. Но ответить на твои вопросы я пока не могу - ты слишком мало знаешь, чтобы понять ответы на них. Всему свое время. Что же касается твоих опытов самостоятельного видения, сегодня вечером я помогу тебе, а сейчас иди к родителям – они волнуются. К вечеру я тебя жду.
Я встал, поклонился и вышел. День до вечера пролетел незаметно. Он был полон мелких забот по дому, сознание же мое трепетало от волнения в предвкушении нового, неизведанного опыта с возлюбленным Учителем.
Разговор с Учителем
Вечер уже погасил лучи солнца, тени ушли куда-то вдаль и растворились, я сидел на улице у входа в храм Цзон-Ка-Пы. Учитель всё не шёл, а я предавался размышлениям, но вопросы каждый раз ставили меня в тупик, не давая мыслям литься рекой, создавая запруды размышлений и омуты неполученных ответов.
Ну, во-первых, я знал, что еще никому из упасака не разрешалось целыми днями пребывать у Зеркала Правды. И моя «исключительность» в этом вопросе была для меня камнем преткновения. Если Учителя не разрешали кому-то это делать, то они не разрешали всем, не делая исключений. Обучение, которое я проходил, было, целиком и полностью принадлежностью Чела, более высоких и опытных, чем я, учеников, к тому же живущих постоянно в стенах монастыря и ведущих куда более строгий образ жизни, чем я.
Быть упасака означает стоять в преддверии великих тайн, живя в миру. Быть Чела означает изучать их, живя в монастыре, в школе. Быть Лану означает овладевать тайнами и силами, которые они дают.
Но я что-то не припоминал, что бы кто-то из упасака, живя дома с родными, на первом месяце обучения уже изучал то, что изучал я, но что нельзя было рассказать никому. Это противоречие разрывало меня на части, и я не мог найти этому никакого разумного объяснения. Затем, эта практика, которую я делал. Почему делал её не под руководством Учителя? Почему один?
Все, кого я знал, были на первых этапах оберегаемы своими наставниками и учителями, как цыплята курицей. Меня же бросили, как котёнка в воду: «выплывет – значит выживет. Не выплывет – не судьба». Больше всего меня мучил вопрос – неужели Учитель так сильно меня не любит, что оставил в таком полнейшем небрежении и даже не приставил ко мне наставника, не справляется о моих успехах?
Затем, этот мальчик, попавший в руки к шаммарам. Это моё воплощение? Как я понял, да. Оно у меня единственное? Выжил ли я и как это скажется на моей нынешней жизни? Почему именно эта жизнь всплыла у меня перед глазами в мой первый день обучения и испытания? Одна мысль особенно не давала мне покоя: может быть, я тогда вошёл в сговор с колдунами и теперь Учитель хочет выведать у меня их тайны, а потом выгнать как страшного предателя???
Все эти беспокойные мысли, как рой мух, не давали мне покоя. Я хотел избавиться от них, но не мог - и мучался, мучался, мучался ими, как какой-то неизлечимой болезнью. Больше всего я боялся, что, в результате всего, Учитель скажет мне, что я прав в своих подозрениях и его пренебрежение ко мне связано с тем, что с самого начала он не желал быть мне Учителем; что вот, наконец, он узнал от меня всё, что хотел, и больше я никогда его не увижу, потому что хуже меня ученика выдумать просто невозможно… А ведь всё шло к тому, что этот вариант и есть правда – пугающая, заставляющая слёзы наворачиваться мне на глаза и не дающая чувствовать себя человеком. Я как изгой сидел до самой ночи, пока не почувствовал приближение Учителя.
Как нечто неуловимое, появился Он в моём восприятии, я встал и тут же увидел его приближающуюся фигуру, в свете звёзд едва различимую, но такую родную и любимую, что я смог бы различить её, казалось мне, и в кромешной тьме.
Он, не сказав ни слова, жестом приказал мне следовать за ним.
Мы сидели в комнате Учителя, и пили чай, любезно принесенный старым Ламой. Я молча страдал, не замечая вкуса чая и периодически обжигаясь. Мой Учитель был погружен в свои мысли, взгляд его был отсутствующим. И вот, когда чай уже стал остывать до приемлемой температуры, взгляд Учителя переместился с точки на стене на мой лоб, и уши мои покраснели.
Я вжал голову в плечи и постарался стать незаметным, слиться со стеною. Мне вдруг представилось, что моя черепная коробка раздвинулась и Учитель читает все те глупости, которые я надумал, пока ждал его. Мне стало стыдно. Я осознал в этот момент всю свою глупость, весь свой эгоизм и совершенно беспочвенные претензии на Его внимание – Его, Кого почитают в этом городе выше всех и Кто общается с Махатмами Химавата как с родными братьями.
Поняв в тот момент свое истинное место на Земле, я виновато опустил голову и, не смея досаждать своему Учителю не то что вопросами, но даже мыслями, стал строить стратегические планы отступления в сторону двери.
Я так низко опустил голову, что моему Учителю была видна лишь моя макушка, но даже по ней он понял все мои «коварные» планы и заговорил, не давая мне возможности пуститься наутек:
- Мой преданный ученик, в чем, по-твоему, заключается преданность?
Его взгляд пронзил меня насквозь и пригвоздил к тому месту, где я сидел.
Вот те на…
Над такими сложными вопросами я и не размышлял ни разу. А ведь и правда: что такое преданность? И что такое преданность в данном конкретном случае? Как этот всеобщий принцип преданности проявляется или должен проявляться в моем отношении к Учителю? Я предан Учителю так, как должен быть предан, или это преданность только в моих фантазиях, а на самом деле ее нет? Так в чем она должна быть? Вихрь этих мыслей пронесся в моей голове за короткие секунды. Ответ пришел сам собой: уж точно не в виде таких глупых вопросов, которые занимали мой ум час назад.
Не смея смотреть Учителю в глаза, я продолжал рассматривать чашку чая, которую держал в руках у самого пола. Макушка моя горела от его взгляда, а уши стали пунцовыми. Когда я понял и осознал всю свою мелочность и ничтожность, мне до одури стало жалко себя. Я заплакал. Учитель все понял без слов. Он подошел, положил руку мне на голову:
- Ты еще в самом начале пути, ошибаться и делать глупости не зазорно. Главное – вовремя осознать свои ошибки, а это, как я вижу, ты умеешь. Теперь утри слезы, и перейдем к делу.
Я с превеликим усердием вытер слезы (чтобы хоть что-то из Указов своего Учителя выполнить верно и в срок) и, посмев оторвать глаза от чашки, позволил себе впиться взглядом в его штанины. Это был безусловный прогресс, и Учитель его оценил.
- Начнем по порядку. Я, действительно, веду тебя по несколько иной программе, чем занимаются другие ученики. Этому есть причина. Сам ты узнаешь позже, а пока поверь мне на слово. В одной из прошлых жизней ты уже проходил подобное обучение, и тебе не надо начинать сначала. И только в этом заключается причина в некотором пренебрежении к внешним правилам в отношении тебя.
Тебе надо не столько учиться, сколько вспоминать. А так как вспоминать проще, то эту легкую часть я оставлю на твое усмотрение. Можешь считать это моим доверием к твоим прежним заслугам, о которых ты пока ничего не знаешь, но которые так же реальны, как и пол, где ты сидишь.
Наверно, я слишком громко шмыгал носом (от удивления), так что мой Учитель замолчал. Протянув мне платок, и подождав, пока я основательно высморкаюсь, он продолжил:
- Я отсутствовал и не мог заниматься тобой, но теперь у меня появилось время; и я спущу с тебя семь шкур, но к концу года ты уже станешь чем-то стоящим. Считай это моим благословением. В последних его словах было столько искрящегося юмора и мальчишеского задора, что мой рот невольно растянулся до ушей, и в тон ему я произнес первые слова за вечер:
- Учитель, если потребуется спускать больше, чем семь шкур, спускай все.
При этом я так умоляюще смотрел в его глаза, что он весело рассмеялся, прижал мою голову к своей груди и сказал:
- Вот и договорились! С завтрашнего дня ты живешь здесь, в соседней комнате. Передай это родителям.
Он протянул мне заранее заготовленный свиток, и сердце мое заколотилось от радости: «Он хотел сделать меня своим Чела, а я, глупый…». Домой я летел на крыльях счастья.
После разговора с Учителем я вернулся домой и, отдав свиток матери, уснул счастливым сном праведника. Каково же было моё удивление, когда утром родители устроили мне пышные проводы! Казалось, что они всю ночь готовились, – так всё было продумано и спланировано. Все родственники, все соседи - целая толпа народа - в праздничных одеждах, оставив свои дела, пришли поздравить моих родителей и выразить мне своё уважение.
Даже лавочник с нашей улицы, даже сборщик податей – все были здесь, радовались и смеялись, ели, сидя за празднично накрытыми столами, и делились своими впечатлениями о моей жизни. Оказалось, что все они (даже те, кто видел меня лишь несколько раз в жизни и не знал, как меня зовут) пророчили мне великое будущее и не сомневались в моём светлом пути.
Отчего такие пышные проводы? Это было больше похоже на свадьбу, но с присутствием одного жениха - меня. Всё оказалось гораздо прозаичнее, чем можно было себе представить. В то время, когда мой Учитель отсутствовал, он, оказывается, получал из рук самого Далай-Ламы важные награды и назначение, которые, собственно, ничего не значили для Учителя, но были очень значимы в глазах людей.
Теперь, когда мой Учитель стал не просто уважаемым буддистом, но ещё и Учителем, признанным самим Далай-Ламой - авторитетом в области словесности и теологии, а я – его Чела, живущим под одной крышей с этим великим человеком, обожание и подобострастие, адресованные моему Благословенному Учителю, распространялись и на меня. Вот и вся причина.
Узнав из восхищённых слов моих родителей эту нехитрую правду, я сразу успокоился и стал набивать рот всякими вкусностями, которыми и по великим праздникам меня не особенно баловали. На самом деле, не я, а самый старший из братьев, Гелонг, был опорой и надеждой отца, а сейчас он сидел, насупившись и сердито поглядывал на меня, ведь потчевали меня, а не его…
Когда солнце достигло зенита и объевшиеся гости спрятались в тень, я стал прощаться с родителями. Они не были огорчены, скорее наоборот: моя судьба складывалась таким образом, что в лучах моей теперешней славы им тоже что-то да перепадало. Уважение родственников и соседей дорого стоит в мире простых людей, а раз так, то моё ученичество уже оплатило моим родителям все хорошее, что они сделали для меня в этой жизни.
Наконец прощание закончилось, и я с узлом необходимых вещей в руках появился у двери комнаты моего Учителя. Он ждал меня примерно к этому времени и показал мне мое жилье. Оказалось, что в наши комнаты один вход из коридора, а моя, к тому же, выходит как раз в ту комнату, где происходили все наши встречи. Счастью моему не было границ, о таком я и мечтать не смел! А тут – вся моя жизнь превратилась в счастливую сказку!
Остаток дня я провёл со стариком Ламой, который терпеливо и медлительно объяснял мне основные правила жизни в монастыре, показывал помещения, в которых мне предстояло учиться, и знакомил с теми учениками, кто был определён мне в сотоварищи, а вернее, к кому был определён я.
Всё было замечательно, но, как я понял, от всех этих учеников меня отличает некий статус – я не был монахом в этом монастыре, не жил вместе со всеми в общежитии, питался отдельно и, вообще, с моей точки зрения, пользовался благами, несопоставимыми с размерами моей скромной личности.
На мой взгляд, на месте моего Учителя я бы поместил меня к этим ребятам и забыл бы о моём существовании, пока не набрался бы уму-разуму и не напитался бы всякими знаниями, как колодец водой, чтобы служить неведомым путникам прохладой вод и надеждой отдыха.
Причину этого моего особенного положения Учитель объяснил мне вечером:
- Ты будешь посещать не все предметы, но лишь те, что я отметил в твоём листе ученика. Некоторые предметы и занятия мы просто пропустим: нет времени ими заниматься, да и не нужны они тебе. Я не собираюсь делать из тебя монаха или священника.
- А кого же?
От удивления я раскрыл рот: если не монах, то кто же?
- Не всё то золото, что блестит, и не все монахи становятся Учителями, и не все Учителя были монахами. Монашество и ученичество, хотя и подобны, но не одно и то же.
- Учитель, но почему мои цели должны расходиться с целями этих учеников, разве не Учению Будды мы пришли служить?
- Ты стараешься объять вселенную, которая тебе не по силам. Воин-арбалетчик и воин-мечник оба будут воинами, но учатся они разному искусству, не так ли?
Я был обескуражен этим сравнением: неужели внутри Учения Будды есть разные методы и течения? Почему я об этом не знал и не задумывался?
- Учитель, а какое течение буду познавать я?
- Ты должен знать, Чела, что среди последователей тантрического буддизма махаяны есть ответвление, основанное совершенным Цзон-Ка-Пой. Это – Учение Калачакры, переданное Владыкой Шамбалы последователям самой чистой религии на земле – буддизма - семьсот лет назад. Вот его-то ты и будешь изучать, и для успешного продвижения по этому нелёгкому пути тебе требуется освоить начальные ступени тантрической школы. Не все, но лишь те, что необходимы для изучения Калачакры.
- А чем отличаются науки Тантризма от наук Калачакры? Они разные? Их все основал Будда или не все? Какое учение чище?
- Малыш, все учения, что будут преподавать тебе, чисты, но некоторые предметы требуются для одних целей, иные – для других. Не все реки впадают в Брахмапутру, но все они, в конечном итоге, впадают в океан. Не все практики взяты Калачакрой из Тантризма, но все они ведут к конечному освобождению всего живого на земле самой короткой тропой - в этом ты можешь не сомневаться.
Учитель улыбнулся своей мягкой улыбкой, и сердце моё запело от счастья. Я что-то слышал о могущественных школах Калачакры, спрятанных от людей среди вековых ледников нагорий срединного Цзанга. Они были могущественны и таинственны, эти Учителя Калачакры, и, оказывается, мой Учитель – один из них! Значит, он вхож в таинственную Шамбалу и, может быть, даже знаком с самим Великим Ригденом! Так много счастья в один день – это было слишком, ум мой был перегружен донельзя и требовал срочного отдыха.
Глядя на мой рассеянный взгляд и блуждающую глупую улыбку, Учитель всё понял без слов:
- Тебе пора спать, завтра начнёшь обучение согласно графику. Думаю, ты быстро догонишь пропущенный материал, там было немного важного для тебя, а в свободное время твой старый знакомый, Лама, будет ждать тебя у Зеркала Правды, и я буду приходить.
Сон наступил мгновенно, как если бы в сознании погасили свечу, удерживающую мой мир от мрака забытья. Без сновидений, просто сон вернул мне силы, и утром я, свежий и отдохнувший, ринулся в погоню за знаниями.
Первое занятие началось, когда солнце едва позолотило вечные снега Гималаев.
Нестарый ещё монах, с пронзительным взглядом и сединой на висках, стоял перед нами, группой из шести ребят, где я был самым младшим, и к тому же новичком. Мы расположились на ступенях, ведущих к огромной ступе, и, окинув нас взглядом, наш Наставник начал:
- Сегодня среди нас новичок, и я буду милосерден к вашим познаниям. Кто из вас, Бхикшу, будет столь учён, что скажет мне: что есть оковы, привязывающие человеческое естество к иллюзии?
Сидящий передо мною долговязый юноша со смешными оттопыренными ушами встал, поднёс к груди руку с раскрытой ладонью, большим пальцем вверх, поклонился и стал говорить:
- Благословенный Наставник, благословенные Бхикшу. Слышал я, что стремления человеческого духа могут быть обращены к земле или к небу. Если обращены к небу, то он в этой жизни коснётся стопами своими лона нирваны, потому что ничто не может удержать стремящийся к совершенству дух. Но если взгляд его прикован к земному, то цепь рождений и смертей, страданий и возможной гибели мыслящего принципа при неблагоприятных условиях – вот его удел. Наставник кивнул в знак согласия, и ученик продолжил:
- Восемь бедствий есть те оковы, что приковывают человеческую душу к иллюзии, порождая страдания и смерть. Вот они:
Kamaraga. Желание чувственных наслаждений, рабство своих страстей. Душа, порабощённая злобным демоном Kamaraga, не трепещет, и не дышит, и испускает дух свой подобно тому, как во время великой засухи дикие животные погибают у сухого источника, не в силах напоить себя и своё потомство.
Дабы избежать этого препятствия на пути ищущего конечного освобождения, следует внимательно следить, чтобы вечное не замещалось конечным, чтобы даже тень страстей не проникла в покои души. Уже тень их убивает чистое, а потому следует содержать душу свою в чистоте, чтобы высокие образы из высших миров смогли бы отразиться на одеяниях духа.
Paligha. Отвращение ко всему, что заключено в некрасивые формы. Эти оковы присущи всем, кто ценит внешние правила и отличия, кто желает быть выше и лучше других, а потому такие чураются носящих грязные одежды. Потому в грядущей жизни самые грязные одеяния достанутся тем, кто брезговал помочь нуждающемуся в помощи лишь потому, что одежда его была грязна и сам он некрасив.
Наставник жестом остановил поток его красноречия. Казалось, юноша выучил наизусть и проговаривает текст, даже не задумываясь. Наставник спросил:
- Скажи, шравака, как собираешься ты содержать душу в чистоте от страстей?
- Учитель, она чиста от страстей, важно её не загрязнять!
- Но кто очистил её, разве ты сам смог сделать это?
- Мой отец благородных кровей, и потому он всегда учил меня, что содержание души в чистоте есть отличительная особенность благородного рода, чтобы никто из низших слоёв не смог сказать: «Смотрите, вот был бы достойный продолжатель своего рода, если бы душа его была чиста!»
Наставник закрыл глаза рукой и несколько секунд помолчал. Затем обвёл глазами остальных:
- Кто из вас укажет молодому шраваке источник его бедствий?
Отвечающий дёрнулся что-то ответить, уши его стали бордовыми. Сидящий слева от меня встал, также приложил руку открытой ладонью слева к груди и сказал:
- Считать свой род благородным - значит считать его лучше других, а следовательно, это можно приравнять к Paligha. Но более всего здесь я вижу Mana, что есть Закостенелость в личной гордыне и невежестве.
Невежеством будет считать себя лучше других, и гордость от осознания своей принадлежности к высокому роду ничем не лучше самомнения браминов, но именно за это и ругал их Благословенный лев Благого Закона, Будда. Прости, брат шравака, мои слова неприятны тебе, но лучше я умру, чем позволю тебе пребывать во тьме невежества в отношении твоего состояния в этом мире.
Ученик склонился перед обладателем лопоухих малиновых ушей и застыл. Тот чуть не плакал, хотел злиться или ругаться, доказывать свою правоту, говорить о знатности своего рода – это читалось в его осанке, и даже более того. Но бессилие перед лицом неопровержимых аргументов и, главное, понимание бескорыстности, незлобивости и искренности чувств брата останавливали его, и эта борьба была столь очевидна для всех, что, в конце концов, он сел на ступени и расплакался.
Он рыдал горько и громко, и не от обиды или поражения были эти слёзы, вовсе нет. То было некое подобие очищения от скверны вчерашнего дня, где он был человеком, ведь теперь он был Бхикшу, а значит, не имел права на человеческие слабости и иллюзии.
Сыны Благословенных идут по земле как львы Благого Закона. И вот на наших глазах это человеческое, наносное выходило из него слезами. Удивительно было наблюдать эту драму человеческой жизни в её очищающем действе, я застал момент перехода от человеческого к божественному в самый его сокровенный час, когда Бодхисаттвы затихают и стараются не дышать, чтобы не спугнуть этот священный момент.
Стоявший второй ученик сел рядом и просто, по-братски обнял брата как равного и любимого. И в этой трогательной заботе и любви было столько чистоты, что я сам почувствовал, как слёзы стали застить мне веки. Что-то такое трепетное было в атмосфере, окутавшей этих людей, что доносило смысл всех движений их душ до моей души в прозрачном и незамутнённом виде. Как чувствовал себя я сам, так чувствовал и их, и не было разделения между нами.
Помедлив несколько секунд, лопоухий также обнял брата, и так они и сидели, лили тихие слёзы, по-братски обнявшись. Я задумался. Неужели чужие друг другу люди, совсем ещё мальчишки, могут испытывать такие братские чувства, что, когда один прямо говорит другому нелицеприятные вещи, оба плачут от любви друг к другу? Это не укладывалось в моей голове, а между тем Наставник продолжил занятие.
- Ну вот, молодые шравака выучили главный урок жизни: важно суметь пожертвовать своей гордостью ради брата, тогда на земле возможен мир такой, как его знают Бодхисаттвы на небесах. Важно не применять меры земли к небесам, но уметь применять меры небес к земле.
А потому ещё одни оковы должны быть сброшены устремлёнными Бхикшу – это Bhawaraga, желание неба как продолжения здешней жизни. Не приносить на небеса свои представления о них должны мы, это будет невежеством. Но приносить на землю свои познания о жизни на небесах – вот цель благородного Бхикшу, когда все восемь оков сброшены и пять духовных совершенств стали его достоянием. Завтра мы продолжим изучать Учение Благословенного об оковах.
С этими словами Наставник повернулся и пошёл в глубь монастыря. Это короткое занятие поразило меня в самое сердце. Красота Учения Благословенного, практическое применение Учения в жизни ещё никогда не были так глубоко поняты мною, как за эти короткие минуты, проведённые среди этих, как оказалось, необычных людей.
Неужели такое возможно? Неужели все люди могут так вот оставлять ветхие одежды своих заблуждений и менять их на мир и свет учения Будды, мгновенно преображая свою жизнь и жизнь окружающих, да так, что Бодхисаттвы, глядя на землю, радовались бы этим святым переменам? Удивительное утро! Так много узнано и понято за столь короткое время…
Второе занятие началось только час спустя. Наверно, первое должно было продолжаться в это время, но все мы были настолько переполнены чувствами, что Наставник дал нам время на переживания. На самом деле, все были потрясены и взволнованы, и самое лучшее в такое ситуации – не мешать, что наш мудрый Наставник и сделал. Мудры законы здешней общины…
Наш Наставник в этот раз был довольно молод, улыбчив и спокоен. Он знал свой предмет идеально во всей целостности, и любо-дорого было послушать его речения - так они были разумны и чисты. Это был урок истории Тибета.
Он говорил:
- Когда Сыны Неба, люди жёлтого лика, ростом до десяти локтей, пришли в эти места, они обнаружили, что только скалы видны из вод и редкие племена невысоких дикарей ростом менее четырех локтей ютятся, охотясь на горных баранов и питаясь редкими плодами с деревьев да кореньями. Из сострадания люди жёлтого лика установили высокий насыпной курган и поместили на него огромный камень, сиявший по ночам, словно звезда, синим светом.
Дикари передавали весть о чуде друг другу, и вот вскоре уже все окрестные племена знали о появившихся великанах, освещающих скалы по ночам. Зачем они это делали, никто не знал. И тогда трое храбрых юношей, с позволения старейшин, пошли днём к кургану и сели в ожидании высоких людей.
И вышли к вечеру Сыны Неба из ворот в земле, находившихся у подножья кургана, и стали говорить с людьми. И узнали люди много важного для них и понесли весть в свои племена.
Через одну луну привели люди к кургану дочерей своих, незамужних, но зрелых, по семь от каждого племени, ликом красивых и в чистых одеждах. И вышли Сыны Неба опять, и забрали дочерей человеческих в свой подземный мир.
Ещё через луну пришли люди к кургану, и вышли к ним дочери с великанами и многими подарками. И забрали люди дочерей своих, и богатые дары, и припасы, и зерна злаков разных, сколько могли унести для себя и других. Дочери рассказывали много о чудесах в горе, о великих познаниях и умениях Сынов Неба, живущих в земле.
И понесли дочери от великанов, и родили сыновей. И собрались люди и дочери их, и пришли с сыновьями к великанам. И забрали великаны дочерей с сыновьями, и уже надолго. И приходили люди к кургану, и давали им Сыны Неба подарки и припасы, и зерно, и род людей стал прибывать, и голод оставил селения, и рады были люди.
Спустя много лун вернулись дочери человеческие с сыновьями, возмужалыми и много умеющими. Сыны Неба научили сыновей своих многому из того, что знали, и многому, что умели сами, и стали сыновья Сынов Неба вождями и правителями справедливыми и мудрыми. От них пошёл род мудрецов (Нагов, змиев мудрости). Правили они справедливо и долго. Так появилась страна Ариаварта на южных хребтах великих Гималаев.
Пока я слушал его ровную, спокойную речь, передо мною проходили картины, воображение щедро делилось со мною своими цветами и красками. Великаны в белых одеждах несли людям мир, и знание, и мудрость, и всё это было когда-то здесь, и из этой мудрости черпаем и мы… Когда он закончил, я находился в некоторой прострации. Наверное, поэтому мои губы сами произнесли:
- Наставник, откуда это?
- Сокровенная история нашей планеты записана многими народами, это предание сохранилось в библиотеке столицы страны Готл, так раньше назывался Тибет.
- То есть ещё до Тибета тут была другая страна?
Удивлению моему не было предела: как всё-таки мало я еще знаю! Наставник улыбнулся:
- Ты ещё много узнаешь такого, отчего удивление станет твоим нормальным состоянием.
Все весело рассмеялись, и я вместе с ними. Всё-таки как хорошо быть среди этих людей! Занятие уже почти закончилось, и Наставник дал задание:
- Подумайте хорошенько, почему Сыны Неба не пожелали дать власть детям дикарей и долго ждали, пока вырастут их собственные. Занятие окончено.
Монастырь Таши-Лум-по располагался на склоне невысокой горы. В самой высокой части монастыря находилась фестивальная стена, справа от неё – небольшая, выложенная камнем площадь, далее – храмы и комнаты для занятий с учениками.
После занятий я перелез через невысокую монастырскую стену у фестивальной стены и забрался футов на двести выше в гору. Монастырь был хорошо виден внизу, солнце всё ещё припекало, и звуки мало доходили до меня. Тут мне никто не мешал думать.
Вдалеке горы расступались, давая место великой Брахмапутре. Любуясь бездонным небом и золотом полей пшеницы, я думал о своём Учителе. На третьем занятии преподавали основы Гуру-йоги. Всё это было ново для меня и несказанно удивляло. Оказывается, Гуру невероятно важен для желающего изучать Учение Благословенного – как, скажем, воздух для дыхания!
Нет, мне было понятно, что без Гуру я сам ничего не пойму в священных книгах. Но вот, предположим, я вырасту, выучусь, буду сам уже Гуру для кого-то… Оказывается, что и тогда я буду нуждаться в Гуру более, чем сейчас! Я пытался как-то освоиться с этой новостью. Вот когда я был ребёнком (а было это не так давно), то мечтал стать самостоятельным, чтобы ходить, куда хочу, и никого не слушать.
Когда Гуру предложил мне быть его упасака, я согласился с радостью, и, не в последнюю очередь, потому, что новые горизонты свободы открывались передо мною. Первое время я каждый день уходил из родительского дома, и никто не спрашивал, куда я иду и зачем. И вот, по моему представлению, по обретённой свободе был нанесён удар. Нет, не сказать, чтобы я очень огорчился, вовсе нет. Но с этим надо было свыкнуться.
Затем, Римпоче был моим коренным Гуру, то есть – главным. А наши преподаватели – просто Гуру, не главные. Это понятно. Но сат-Гуру надо почитать наравне с Небожителями – это тоже новость. Но ведь я так к нему и отношусь. Тут я порадовался, и, когда Гуру объяснял принципы отношения к сат-Гуру, я улыбался широко и счастливо: оказывается, я не такой уж и негодный упасака, раз смог сразу правильно относиться к Римпоче! Но вот что к другим Гуру надо относиться тоже как к Небожителям (ну, может быть, не таким главным, как сат-Гуру, но всё же…) – это была новость.
Вот старик Лама – он же был моим Гуру у Зеркала Правды, разве нет? Да. Так к нему надо тоже относиться как к Небожителю что ли? Но он всё время ворчит, разговаривает сам с собой и иногда портит воздух, что очень неприятно в закрытых помещениях… Как примирить это с его небожительским рангом? Подумав и расстроившись немного, я решил расспросить об этом благословенного Римпоче. Он не откажет мне и развеет мои сомнения, как только Он один это может.
Ещё один вопрос мучил меня. Надо относиться к ним как к Небожителям – это потому, что они Небожители и есть? А как они живут на Небесах? Или они не Небожители, то тогда почему надо к ним так относиться? Зачем это нужно? Это нужно мне или им? Если им, то понятно, я был бы тоже не против, чтобы соседские мальчишки ко мне так относились: уважение есть уважение. Но если это нужно мне, то зачем? Шёл первый день моего обучения, а вопросов было уже больше, чем до этого. Ух, и достанется мне от Гуру…
Вечер тихо опустился на долину длинными синими тенями гор. Тишина вечера изредка прерывалась собачьим лаем, да стрекот кузнечиков наполнял собою город. Отдыхая от зноя дня, город готовился отойти ко сну. Но я терпеливо ждал Учителя, продолжая размышлять над небожительским происхождением всех Учителей. Я пытался представить себе, как это – быть Небожителем. Вот мой Гуру – он явно Небожитель, я в этом не сомневался ни капли. Но как он на этих Небесах живёт? Когда? Во сне? Но я же должен относиться к нему как к Небожителю не когда Он спит, а днём. Но днём Он больше похож на человека. А вообще, чем Небожитель отличается от человека?
Я услышал, как дверь отворилась. Нет, это не Гуру – принесли горячую воду в кувшине с толстыми стенками, чтобы она быстро не остыла. Горшок был укутан в толстую шерстяную ткань. Значит, Гуру в монастыре и скоро будет. Так и произошло. Через полчаса Он пришёл и сразу же стал раздеваться для умывания. Я помогал ему, поливал воду на шею и руки, наблюдая за точными и неторопливыми движениями. Когда Он надел домашнюю рубаху и сел пить наваристый душистый чай, я сел у входа и, поклонившись, начал:
- Благословенный Римпоче, сегодня был первый день моего ученичества в монастыре. Могу ли я говорить о нём?
Гуру выглядел уставшим, но молча кивнул в знак согласия. Я был немного взволнован и, чтобы успокоиться, глубоко вздохнул:
- Я начал обучение три недели спустя после начала занятий… Простите меня за мои вопросы, они вызваны моим незнанием. Наверное, если бы я обучался с первого дня, не было бы и половины их.
Я поклонился, прижав руку к сердцу.
Учитель посмотрел на меня без эмоций:
- Продолжай.
- Больше других меня беспокоит вопрос о Небожителях. Нас учили, что Небожителями являются все Гуру – вообще все, и так к ним и надо относиться, и вот что я хотел спросить…
Я излагал Учителю свои доводы и вопросы, а он сидел с таким безучастным видом, что казалось, он не слушает меня, а, наверное, находится на своих, одному ему ведомых Небесах. Когда моя речь подошла к логическому завершению, и я уже чувствовал себя жутко виноватым, потому что отвлекаю усталого Небожителя от отдохновенного созерцания Небес, он кивком остановил меня на полуслове:
- Я понял.
Осекшись, я понурил голову и стал корить себя. Конечно же, Учитель устал, он же не я, и с утренней зари до тёмного неба участвует в делах великих Азаров, а быть их союзником и собратом – это нечто такое непостижимое и ответственное, что даже от мысли об этой ответственности устаёшь, не говоря уже о самих трудах! А тут ещё я со своими глупостями. Какая разница, как они совмещают жизнь на небе и на земле? Когда дорасту – узнаю, ну нельзя же быть таким любопытным и отягощать и без того отягощённого, к тому же – великого, человека!
За время, пока Учитель успел раскрыть рот для ответа мне, эти мысли молнией пронеслись в моей голове.
- Когда ты смотрел на орлов, ты понимал когда-нибудь, что они чувствуют, сидя на земле?
Усталый голос Учителя был твёрд и задумчив. А вопрос поставил меня в тупик, я выпучил глаза и, уставившись в одну точку, замер на несколько минут. Учитель не торопил меня, молча отпивая душистый настой горных трав. Когда оцепенение, вызванное неожиданным поворотом мысли, прошло, я поднял глаза на спокойное лицо Гуру:
- А разве они что-то чувствуют?
Он вдруг негромко рассмеялся:
- А почему нет? Многие животные умнее некоторых глуповатых упасака.
Я был в смятении: орлы чувствуют и мыслят, как люди?! И такое возможно? А что, если бы я был на месте орла, что бы чувствовал и о чём бы думал?
- Ну, если им приятнее полёт, они думают о полёте…
- Хорошо, а что думает рыба, вытащенная на берег?
Это было проще:
- Конечно же, она хочет быстро вернуться домой, в воду!
- Хорошо. Так что должен чувствовать Небожитель, посещая людские скопища?
Мне становилось понятно, о чём Учитель хотел мне сказать.
- Если на Небесах хорошо, то они для Небожителя – как небо для орла и как вода для рыбы?
- Там очень хорошо, молодой упасака. Очень…
Учитель застыл, глядя в невидимую точку перед собой и думая о чём-то таком важном, что, казалось, забыл о моём существовании и о нашем разговоре. Несколько мгновений спустя Он перевёл взгляд на меня:
- В тысячи раз лучше, чем вода для рыбы и небо для орла, Ньянг-мо, и даже больше.
- Но, Учитель, орёл даже на земле имеет крылья, а рыба, даже вытащенная на берег, имеет плавники. А что есть у Небожителя такого, что может отличить его от других?
- Мудрость Небес в глазах и речах, упасака. Мудрость будет и крыльями, и плавниками, и самим способом существования того, кто узнал Небеса.
Казалось, я вдруг на секунду понял эту тоску по Дому, что сквозила в самом облике Учителя. Я понял вдруг неоспоримо и глубоко, что ТАМ, на Небесах, – Его ДОМ, а здесь он – лишь гость, «чьи дела все подобны миражу Великой Пустыни»… И это совершенно новое и пронзительное для меня знание настолько тронуло моё сердце, что слёзы выступили у меня на глазах. Но как же жить орлу на земле, а рыбе на берегу? Это же очень тяжело! А как же мой Учитель переносит эту тяжесть?
Глядя на меня и, наверное, читая мои мысли-птицы, Учитель улыбнулся той мягкой улыбкой, от которой становилось тепло на душе:
- Человек сильнее птицы и рыбы, малыш. Небеса не так далеко, и мудрость – как брызги их в наших жизнях. Научись ловить эти брызги и даже быть источником их – и ты будешь обладателем Небес здесь, на земле. А теперь пора спать.
Мысли не давали мне покоя. Сегодня под пристальным взглядом Учителя я на мгновенье понял, что Небеса – это самое прекрасное из всего существующего и любовь к ним есть чувство настолько сильное, что все остальные меркнут на его фоне. И даже любовь к собратьям – другим Небожителям – оценивается по степени приближения к Небесам: чем ближе к Небесам, тем роднее человек. Так что же это такое – Небеса? С этими мыслями я и уснул.
Утро продолжилось изучением оставшихся из восьми оков, приковывающих человека к земле и препятствующих его освобождению. Начало занятия напоминало вчерашнее: то же место, тот же лопоухий паренёк так же бойко рассказывал нам об оковах.
- Благословенный Наставник, благословенные Бхикшу, вчера мы не закончили изучать Учение об оковах. Остались три. Вот они. Ditthi. Заблуждение относительно личного бессмертия. Эта окова может быть понята, если применить к ней ключ из Абхидхармы, доктрину о Пратьека и Амрита.
Наставник остановил его речь жестом:
- Кто из вас, Бхикшу, не знает, что такое Абхидхарма?
Я робко встал:
- Я второй день посещаю занятия и мало что знаю, Гуру. Я не знаю, что такое Абхидхарма.
Он кивнул:
- Учение Абхидхармы входит в состав Учения Благословенного, объясняя многие явления жизни видимой и невидимой. По сути, Абхидхарма есть Учение о мире видимом и невидимом и об их взаимодействиях. Несколько мгновений помолчав, он спросил:
- Кто из вас, Бхикшу, не знает о доктрине о Пратьека и Амрита?
На этот раз встали все.
- Хорошо, доктрину о Пратьека и Амрита из Учения Абхидхармы мы начнём изучать сразу же после того, как закончим с оковами. Продолжай о Ditthi, Мчал-мо.
Все сели, лишь лопоухий остался стоять и продолжил:
- Думающий, что может быть бессмертным, так же не прав, как воздух, думающий, что он есть небо, и вода, думающая, что она есть река. Не может конечное быть вечным, не может рождённый на земле стать «попирающим ветра». И лишь отдав своё я – «не Я», своё бытие – «Небытию», может стать он вечным.
Но, воистину, о Бхикшу, это будет уже не он. Так гласит Учение. Рождённый на Небесах, Анупадака, вспомнивший своё небесное происхождение, может стать бессмертным, но это будет уже не прежняя личность. Как змея меняет кожу, так и Бессмертный, сущий внутри нас, меняет свои обличия в жизнях, оставаясь тем же Бессмертным. Те из людей, кто сможет слить сознание с Бессмертным, сущим внутри нас, станут такими же бессмертными, ибо, воистину, не может бессмертное умереть - такова его природа, о Бхикшу.
Мчал-мо явно произносил заученный текст, но, в отличие от вчерашнего дня, он не тараторил, а говорил вдумчиво, как бы пробуя на вкус каждую мысль, облекаемую в слова. От этого его слова обретали глубину и становились торжественными, как бы передавая атмосферу того Учителя, который однажды произнес их.
Гуру внимательно слушал, и когда Мчал-мо закончил, то, обратившись ко мне, Гуру спросил:
- Скажи, Ньянг-мо, как ты представляешь себе внутренний мир Анупадака, вспомнившего своё истинное прибежище?
О, об этом я думал вчера весь вечер и об этом разговаривал с Учителем! Казалось, Гуру знал это и проверял, насколько хорошо я выучил свой урок. Я встал, помедлил мгновенье и торжественно произнёс:
- Слышал я, что осознание своего небесного происхождения дарует земному человеку многие небесные свойства, из которых видимым в этом мире печали будет мудрость, сущая в глазах и в речах Благословенного Стротопатти, стопами своими коснувшегося лона Нирваны! Воистину, тот, кто знает Небеса, есть мудрец на Земле, и, даже если он будет идти через жизнь в молчании, люди будут чувствовать в нём присутствие Небес, как ощущают аромат сандала, даже не видя его.
Глаза мудреца несут на себе печать мудрости Небес, и, даже если он будет молчать, ищущие мудрость увидят в них мудрость, какая бы Майя ни покрывала их в тот момент: мудрость можно различить во взгляде, как можно различить цвет глаз, или осанку, или рост. Также слышал я, что знающего Небеса Чже Цзон Ка Па называл носителем Ваджраяны, и в небесном мире таких почитают за Богов.
Я замолчал. Тишина и торжественность покрыли нас всех, как покрывалом благости. Немое удивление читалось в Бхикшу, и гордость за ученика – на лице Гуру:
- Скажи, Бхикшу, кто сказал тебе так?
- Я сам сказал так.
- Но кто напитал твои мысли?
- Беседа с сат-Гуру привела меня к таким мыслям и подарила мне знание Небес хотя бы чуть-чуть, оттого и знаю я так.
Гуру немного помолчал, а затем произнёс слова, которые многое поведали мне о моей жизни:
- Вот пример того, молодые Бхикшу, как общение с мудрым напитывает молодой ум мудростью так же, как пребывание в Храме с благовониями напитывает одежду и волосы запахами благовоний. Будда говорил: “Глупец может быть спутником мудрого в течение всей своей жизни, и все же он останется в неведении Истины – подобно тому, как ложка не знает вкуса похлебки”.
Также Будда говорил: “Если человек найдет мудрого друга, ведущего праведную жизнь, постоянного по природе своей, он может жить при нем счастливый и заботливый, преодолевая все опасности. Но с глупцами не может быть дружбы. Лучше человеку быть одному, чем жить с людьми, преисполненными самости, тщеславия, упрямства и преданными спорам”. На примере этого славного Бхикшу мы видим, что даже малое общение с великим мудрецом тут же приносит свои плоды. Любите этого молодого Бхикшу, он ваш собрат, ученики.
Закончив эту речь, Гуру кивком головы отправил мне поклон и, продолжая тихонько перебирать чётки, вновь обратился к лопоухому, предложив ему таким же кивком продолжать. Я сел, буря чувств бушевала в моей груди. Если один вечер общения, всего несколько слов моего Благословенного Гуру дали мне так много, что этот действительно достойный Учитель столь высоко оценил мои мысли, то что же ждёт меня в дальнейшем?
На какие высоты подвигнет меня мудрость моего сат-Гуру? За что мне такое счастье – находиться рядом с таким человеком, всего несколькими словами способного пробудить мудрость и знание Небес в таком молодом и ещё невежественном ученике, как я? Только сейчас волна понимания нахлынула на меня, и я осознал, в каком привилегированном положении я оказался. Чувство глубочайшей благодарности к сат-Гуру затопило меня, как весенний паводок, смывающий мосты и плотины, и я несколько мгновений пребывал в глубокой задумчивости. Очень, очень многое прочувствовал я, но времени на это ушло совсем чуть-чуть, так что слова Мчал-мо застали меня уже в этом мире:
- Vie ikiccha. Сомнение в вечности Жизни и Добра, материализм. Эта окова, о Бхикшу, есть следствие Майи, иллюзии. Кто видит свою малую жизнь отделённой от единого существования, тот никогда не поймёт ценность Алайи, единой и мировой Души. Не поняв сущность Алайи, единой и мировой Души, он будет оторван от единого вселенского существования.
Будучи оторванным от единого вселенского существования, он будет подобен щепке, несомой бурным потоком в неизвестность и, в конечном счёте, - к уничтожению. Если не желает человек быть уничтоженным неумолимым законом, его усилия должны быть направлены на поиск причины существования единой жизни, справедливости и добра.
--Если он будет знать от мудрых, что единая жизнь существует и Добро есть вселенский принцип, он будет искать их причину в своей душе.
--Если в доверии и с усердием будет искать он, то найдёт.
--Найдя источник единого существования, он поймёт ту причину, которая породила когда-то этот источник.
--Поняв эту причину, он увидит необходимость существования Алайи, единой и мировой Души, единственного не иллюзорного существования. Руководимый своим Гуру, он будет изучать открытое им и так достигнет «того берега», совершенства Нирваны.
- Ты хорошо сказал. Но скажи теперь, каков главный признак того, что человек несёт на себе эти оковы и не может от них освободиться?
Секунду подумав, Мчал-мо ответил:
- Сдаётся мне, Учитель, что материализм есть дитя рассудка. А так как мы знаем, что рассудок познаёт, разделяя на части исследуемый объект, то мне понятно, что следствием материализма будет разделение в мировоззрении материалиста жизни на материальную и духовную части. Такой человек будет вершить земные дела в отрыве от духовных своих убеждений, и даже вопреки им. Утром он будет обманывать соседа, а вечером замаливать грехи и думать, что так и надо.
- Но какова участь материалистов, Бхикшу?
- Мудрость неведома им, и птицы смерти и страданий сопровождают всю их жизнь до самого окончания земного пути. Но слышал я, что после смерти их напускная вера в Небеса не поможет им войти в духовные обители: они не почувствуют их, потому что при жизни отделяли свою духовную жизнь от своей реальной, каждодневной действительности.
И, когда они окажутся в небесных обителях, которые станут для них такой же объективной реальностью, какой была их прежняя жизнь, в их новой жизни также не будет дыхания единой и мировой души Алайи, как не было её и в прежней жизни. А потому срок пребывания их в небесных обителях будет кратким, безрадостным и наполненным печалью о земных делах, ибо утеряли они радость отдохновения в высших областях.
Не отдохнув, они вновь придут на землю с уставшими душами и будут не только нести безрадостное существование в своей новой жизни, но и отравлять жизнь окружающим людям.
- Но что же ждёт этих материалистов далее?
- Уставшие души стремятся к отдохновению, но отсутствие мудрости не подскажет им верный выход. Они будут кончать жизнь самоубийством, и в Бардо их будут ждать ужасные страдания, гораздо более тяжкие, чем на земле. Так, пройдя несколько циклов жизни и смерти в страшной печали, огонь их сознаний от боли и страданий либо взмолится к Небесам, либо угаснет совсем.
В первом случае их сознания сами откажутся от материализма, и, как голодный ищет пищи, так и они будут искать пищи Духа. Во втором же случае они обречены на умирание в Авичи, аду, из которого нет выхода в новые рождения, а их мыслящий принцип разрушится навсегда. Оковы материализма более других убивают души, Учитель, а потому Учение Благословенного, заповедующее в жизни каждого дня прибегать к соединению жизни духовной и материальной, есть спасение от опасности уничтожения, о Гуру.
Учитель пристально смотрел на него и, когда тот закончил, спросил:
- То, что ты говоришь, относится к высоким ступеням познания Абхидхармы. Это хорошо, что ты знаешь и понимаешь так. Но кто научил тебя?
- Мой старший брат уже три года учится в Галаринг-шо, Учитель, и рассказывает мне из сострадания о Пути освобождения то, что могу понять. Ему я обязан своими познаниями.
Учитель улыбнулся ему широкой искренней улыбкой:- Это хорошо, что он рассказывает. И хорошо, что ты понимаешь, тебе будет проще помогать твоим собратьям-ученикам освоить основы Абхидхармы. Пусть знание твоё поможет тебе более совершенно проявлять сострадание, которое орошает струями своими поля вечного Я более чем любая другая влага. Дзонг (конец), занятие окончено, остальное – завтра.
После небольшого перерыва началось второе занятие – по Гуру-йоге. Каждый предмет всегда вел один и тот же Учитель, как бы продолжая оборванную мысль с того места, где окончил вчера. Пожилой тибетец, Рам-па, великолепно знал предмет. Оттого все его речи казались простыми и ясными, как горная река. Продолжая вчерашние мысли, Рам-па говорил:
- Когда Владыка Шанкьямуни Гоатама Будда основывал свои общины, он никогда не изгонял принятых уже общинников, даже несмотря на проступки. Но Он обладал уникальнейшими знаниями. И, чтобы передача их не спотыкалась о невежество одних, в то время как другие были готовы, Владыка сострадания преподавал в трёх различных группах учеников.
Их можно назвать тремя кругами, где внешний круг есть Сангха, и практикует она Сутры. Внутренний круг составлялся из учеников, продвинутых психически и духовно, им преподавалась Тантра. Те же ученики, кто уже становился Учителем и касался высочайших основ сокровенного Знания, обучались отдельно от первых, составляя сокровенный, самый узкий круг, называемый Дзонгчен, от тибетского слова Дзонг, «конец», то есть завершение. Таким образом, каждому давал Татхагатта по сознанию, и в каждом из кругов Учения были свои законы и требования.
- А теперь скажите мне, о ученики, в каком кругу находитесь вы? – вопрошал нас Учитель.
Мы хором отвечали:- Во внешнем, мы составляем Сангха.
- Хорошо, а что вы изучаете, о шравака?
- Мы изучаем Сутры, Наставник.
- Хорошо. А чем Сутры отличаются от Тантры?
Мчал-мо встал и сказал:
- Благословенный учил, что при передаче Сутр достаточно и устной, и даже письменной передачи, Учитель. В отличие от неё, передача Тантры есть передача состояний сознания, а потому она не может быть обусловлена формами слов и речей. Она не может быть передана через книги или тексты, какими бы священными они ни были. Для передачи Тантры нужен Гуру, владеющий Тантрой, - в этом отличие, Учитель.
-Хорошо. Но что надо для такой передачи? Каково Главное необходимое условие, ученики?
Мы молчали. Кто ж его знает, это условие?
Он подождал, затем, простив нам наше молчание, смилостивился:
- Для совершенной передачи Тантры необходимо, чтобы ученик овладел в совершенстве Гуру-йогой. Знайте же, шравака, что Гуру-йога не есть самостоятельная йога, но лишь метод овладения Тантрой. Что ты понял, Ньянг-мо, из этих слов?
Я встал и медленно начал:
- Как вода в реке увлажняет сухую одежду и как благовония в храме пропитывают одеяния Бхикшу, так же Дхарма пропитывает следующего по благородному восьмеричному пути, о Учитель. Раз он следует, то овладевает совершенством поступков, речей и мыслей.
Достигая этого, он приближается к овладению совершенным сосредоточением. Сбрасывая большие и малые оковы, постигая причину страдания и путь разрушения страдания, овладевая совершенным сосредоточением, он получает возможность понять священную суть своего сат-Гуру, который и есть Дхарма для него.
Поняв Его священную суть, он не сможет не полюбить её, такова её природа. Отдав всё своё сердце и упражняясь в совершенстве преданности, Бхикшу сам, своими усилиями находит путь к сердцу сострадательного Учителя, и, прикоснувшись к Его сознанию, сам устанавливает условия, необходимые для совершенной передачи Тантры. Что это за условия – он узнаёт сам в момент передачи, и сат-Гуру помогает ему из сострадания.
- Ты хорошо понял мой предмет, шравака. Но как происходит передача в Тантре? Ты смог бы описать её несколькими словами?
- О Учитель, беседуя однажды со своим сат-Гуру о природе Небес, я вдруг понял то, что в тот момент понимал мой трижды чтимый Учитель! Но мне не хватит и всех слов мира, чтобы передать то, что понял я тогда. Есть вещи, о которых не говорят.
Тут Рам-па широко улыбнулся и, сделав жест рукой в мою сторону, сказал:
- Вот вам пример того, как трепетный и любящий своего Учителя шравака может получить посвящение в Тантру, даже не овладев в совершенстве Сутрой. Воистину, велики и неизмеримы глубины человеческого сознания и непостижима сила любящего сердца! А потому, ученики, старайтесь, прежде всего, понять, за что вам нужно любить Учителя, и, поняв, старайтесь полюбить его всем сердцем, без остатка!
Все молчали и пытались понять, что особенного я сказал, что такие похвалы обрушились на мою голову. Видно было, что не так часто тут расточают похвалы, подобные этой. Помолчав немного, Рам-па продолжил:
- Кто из вас, ученики, скажет мне, какова природа любви к Учителю, как её проповедовал Владыка Будда?
Ответа на этот вопрос также никто не знал.
Осмотрев нас пристально, он спросил:
- Разве будете вы любить Учителя за красоту лица или осанки?
Мы хором ответили:
- Нет.
- Хорошо. Разве будете вы любить Учителя только за то, что его уважают другие?
В ответ – молчание. Мы не знали. Учителем каждого из нас был уважаемый человек, и, конечно же, никто не мог с уверенностью сказать, что уважение окружающих не сделало свое дело – не повлияло на рост любви к Учителю.
- Но если вы были бы не в благословенной стране тридцати тысяч лам, а среди невежественных жителей долин, где правду считают вымыслом, а ложь – правдой, то как бы вы выбрали себе Учителя, если мудрость там не в чести?
Я встал:
- Учитель, сат-Гуру, в первую очередь, мудр, и за это я восхищаюсь им. Когда он говорит слова истины, слёзы счастья бегут по моим щекам. Но когда он молчит или спит, я не испытываю в эти моменты таких сильных чувств, в такие минуты моя любовь к Учителю как ровный огонь масляной лампады. Значит ли это, что Дхарму в словах Учителя я люблю больше самого Учителя?
Вопрос порадовал Гуру Рам-па. Он опять широко улыбнулся:
- Но Учитель потому и Учитель, что он носит в себе Дхарму Татхагатт и является воплощением её в этом мире скорбей. Любя в Учителе Истину, мы поступаем верно. Но вот тебе вопрос: что делать, если в какой-то момент ты не видишь в своём сат-Гуру или другом Учителе мудрости, которую ранее видел?
Ни секунды не раздумывая, я выпалил:
- Увидев однажды, что сат-Гуру является источником мудрости, я не должен в другой момент сомневаться, что он остаётся таким, даже если всё будет вопить об обратном. Мудрость не птица, что прилетает и улетает. Она скорее Горы, что иногда могут быть видимы, а иногда покрыты туманом и облаками. Но если за туманом или облаками я не вижу гор, это не значит, что их там нет. Глупо было бы так думать, Учитель!
- Ты правильно сказал. Старайся помнить об этом всегда. Мудрость Гуру не может измеряться учениками, и заблуждаются те, кто говорит: «Вот здесь я вижу мудрость и буду ей следовать, а в этих словах Учителя я мудрости не вижу, и потому следовать им я не буду».
Глупы те, кто думает, о шравака, что мудрость подобна уму. О нет, она подобна солнцу, и, если мы не видим его на горизонте, значит, оно находится в других областях и осеняет другие земли или что мы находимся в подземелье. Никто не будет винить солнце, но, желая солнечного света, будет искать солнца, а не пенять на него. Преданный ученик, достигший совершенства в Гуру-йоге, всегда помнит о мудрости своего Учителя и любит в нём дыхание истины, так поступают шествующие по тропе Татхагатт, о ученики. И если вы желаете следовать этой сокровенной тропе, поступайте и вы так.
Красота мысли Гуру Рам-па была велика, и мы, изумлённые, внимали его наставлениям, как если бы это Бодхисаттва говорил нам. Слушая его, я понемногу стал понимать утверждение, что истинный Наставник – всегда Небожитель. Эти неуловимые признаки Истины в словах и мыслях таких Небожителей я стал подмечать недавно.
Научившись улавливать их в словах моего сат-Гуру, я стал понемногу распознавать их тончайшие признаки и в словах других Учителей. Можно было сказать, что все наши Учителя, без исключения, были таковыми. Будучи так непохожими внешне, они очень походили в этом основном качестве друг на друга, как разные музыкальные инструменты, играющие одну мелодию.
Я решил поделиться вечером этим своим открытием с моим возлюбленным Учителем. Сама мысль о нём всколыхнула во мне чувство безбрежной благодарности к Нему, Кто сделал меня своим Чела и, таким образом, приобщил меня к этому удивительному миру красоты мыслей и отношений. Смогу ли когда-нибудь отплатить ему?
 |
|
