Машина не заводилась. Как назло, стартер крутил и крутил, а она всё никак не хотела подать свой собственный голос.

Уже вечерело, выходные закончились и надо было ехать в город, завтра рано утром вставать, на работу, ребёнка в садик, а машина всё никак не хотела бурчать – чувство ответственности ей было видимо, неведомо. Борис крутил и крутил стартер, жена Оля задумчиво смотрела в летнюю даль, взглядом провожая угасающий закат, дочка уже мирно сопела на заднем сиденье, и даже шум стартера ей не мешал.

Дед махнул рукой:

- А, умерла так умерла, езжай на моей, завтра вечерком приедешь поменяться, вылазь.

- Деда, но с ней же всё хорошо ещё днём было, ну чего она так, а?

- Завтра посмотрю, соседа вон приглашу, мы с ним вместе и разберёмся. Сосед был знатный выпивоха, но в машинах соображал – всю жизнь проработав водителем на молочной ферме, понимал машины с полуслова – и они его слушались, как коровы доброго пастуха.

Перенеся Алёнку в дедов старенький сорок первый «Москвич», Борис завёл машину с полоборота. Оля задумчиво не торопясь села на переднее сиденье и они поехали.

Старенький «Москвич» был нетороплив, как и его владелец, но работу свою знал хорошо, да и светил прилично. Выехав с просёлочной дороги на асфальт, загудел шинами, поймал ветер и степенно понёс заспанных пассажиров в расплавленный от жары город. Наступило утро нового дня. Борис работал в городской больнице, травматологом. Оля – в городской администрации, выписывала бесконечные бумаги и ездила по делам шефа – важного толстяка с пышными усами. Отношения с женой не ладились уже давно. И дело даже не каких-то спорах или ссорах, нет. Мировоззрение – они были как бы люди из разных миров.

Он улыбчивый, весельчак, балагур и всегда с открытым сердцем. Она довольно расчетлива, с оценивающим взглядом, симпатичная и с удовольствием ловящая на себе мужские взгляды стройная и молодая. Когда-то, где молодость пьянила головы и хотелось любви, он пьянил её своим обаянием. Тогда появилась дочка, Алёнка. Но прошло совсем немного времени и оба поняли, что они совсем разные. Оля почувствовала это первой и с тревогой по ночам прижимаясь к мужу, думала о будущем. Будущее ничего хорошего им не сулило. Денег особенно нет, квартирка мужа мала, перспектив роста очень мало, а жить охота…

Борис же был энтузиастом и верил, что все моря по плечу.

Но любовь жены как-то быстро улетучилась и оставила место грусти. Жаль. А хотелось совсем иного.

Жара плавила асфальт и в палатах стояла невыносимая духота – и это несмотря на настежь открытые окна. Смена, обычно кончавшаяся в 4, тянулась до бесконечности и в три он взмолился. Его отпустили. Быстро забрав Алёнку из садика, рванул за город, к деду в деревню, откуда этой ночью уезжал с такой неохотой. Набрав скорость, только тут почувствовал облегчение от жары – ветер уносил прочь духоту и жар и запахи степи начали кружить голову. Шёл июль.

Дед встретил радостно. Он недолюбливал Олю за её излишний снобизм, а вот Алёнке был рад всегда. Прадед и правнучка удивительно находили общий язык, понимая друг друга с полуслова.

Дед начал незаконченный разговор первым:

- А что она, твоя Олька, на развод сама подала или надоумил кто?

- Дед, она ж юрист, там их в отделе советчиков много.

Да, ситуация была не весёлая. Развод – это вообще не весело, и даже неугомонный балагур и юморист Борис в последнее время всё как-то мало стал улыбаться, почти перестал шутить и часто уходил в себя, переставая замечать окружающих.

- Внучок, ну не переживай ты так, не одна она баба на свете, сыщется исшо. Так-то оно так, но вот Алёнка… ребёнок не знал о грядущем разводе, о том, что папа больше жить с ними не будет – на этом настаивала очень расчётливая Оля, решившая купленную на совместные с Борисом деньги квартиру и квартиру своих родителей обменять на шикарную, уже присмотренную квартиру в самом центре Новороссийска, с видом на море и двумя туалетами. Борису в этой новой Ольгиной идее места не нашлось. Так что переезд к деду в деревню казался уже неотвратимым. Это не беда, дом справный, все удобства и до города рукой подать, но вот с Алёнкой… ребёнок очень был привязан к отцу и прадеду, и такого поворота событий совершенно не ждал.

- Ну да будет тебе, Боря, ну будешь на выходные Алёнку-то брать, Олька девка молодая, видная, ещё погулять хочет, будет тебе отдавать внучку-то мою, куда ж она денется?

В этих словах и интонациях деда звучала надежда и даже немного уверенность – он не то что хорохорился, просто знал жизнь. «Да, дед прав – так оно и будет и много мы не потеряем» – подумал Борис на том разговор и закончился.

Жара уже спала и в тени акации воздух, напоенный её ароматом, был даже слегка смолянистым, но уже не давящим. Так было хорошо… если бы не Ольгины заморочки, жизнь вообще казалась бы чудом в этот дивный летний вечер.

Сосед пришёл как по расписанию. Раньше в колхозе их отпускали с работы перед вечерней дойкой, что была в восемь вечера. И начиная с семи тридцати мужики начинали тихо квасить. За многие годы эта привычка до того въелась в мозг, что иначе Семёныч и поступить не мог – ровно в семь тридцать рука сама, вне его воли тянулась к стакану и горло начинало вполне естественно першить.

Несделанная машина всё ещё стояла в тени черешен, днём жара была такая, что вылезти на солнце и пройти лишние шаги было невозможно. Но сейчас, когда вечер начинал окутывать магией запахов и солнце уже позволило ходить не страдая от его палящих лучей, самое дело было заняться машиной, чтобы за делом и вином обсудить последние мировые новости.

Открыли капот.

- Сосед, пробуй заводить.

Дед сел за руль Борисового старенького «фольксвагена гольф три», поёрзал для острастки, повернул ключ в замке зажигания… и машинка тут же завелась.

- Сосед, ты зачем меня звал? У тебя же машина работает как новые часы фирмы «Слава»!

- И вправду, Семёныч, это дело надо бы обмыть.

Погрустневший было Семёныч при слове «обмыть» встрепенулся, весь как- то приосанился, в глазах его засверкали озорные огоньки.

- А что, и вправду, почему бы и не обмыть? Она ж завелась? Завелась! Таки обмоем это дельце!

Наблюдая за этой сценкой, Борис шутливо подумал, что машинка его просто очень не любит Ольгу и очень любит эту деревню и вчера просто не захотела отсюда уезжать. Впрочем, он был солидарен с машиной и сегодня решил остаться здесь.

Следующая неделя не принесла прохлады в воздух, равно как не уняла она и тревоги.

Отчего тревога в душе жизнелюба? От грядущего развода? Но он и так уже давно маячил на горизонте, а тревога пришла только сейчас. Может что с ребёнком? Да нет, всё хорошо. И на работе всё как всегда, начальство ценит, больные любят. Но тревога как заноза где-то глубоко, свербит и не даёт спокойно жить. А что собственно значит – «жить»? Зачем? Что в этом слове и что в этом действе такого, без чего нельзя было бы обойтись? С разводом мысли о смысле существования всё больше проникали в душу Бориса – он думал и ответов не находил.

Но как дожди приходят, серым оттеняя день, так волны мыслей о причине существования стали всё больше занимать внутреннего пространства. Хорошо это или плохо? Казалось, связь с женой была тем канатом, что привязывала к жизни, и теперь, когда этот канат лопнул, более причин так существовать, как было до того, он не находил.

Жизнь менялась, как поток подхватил его и понёс куда-то в неизведанные дали, он лишь смотрел и силился понять – что делать?

Река жизни выносила его на совсем другие берега мысленного горизонта и берега эти были спокойны и мудры. Быть может, так в душу приходит мудрость? Но почему она пришла? И почему никто из знакомых Бориса не знает, что это такое?

Пребывая в этом самоуглубленном состоянии теперь уже и на работе, он стал понимать больше.

Больные стали ему более понятны, и не надо было уже многих слов и анализов, чтобы понять, что с человеком и как его лечить. Эта простота в работе сперва была воспринята им как некая цепь совпадений. Но постепенно, по мере того, как ком этих «совпадений» нарастал, становилось понятно, что этот отстранённый взгляд на жизнь и поиски смысла существования несут на себе печать нового способа познавания, и как трудно понять смысл жизни, но если поймёшь, то и остальное становится понять легче, так углубленное состояние разума давало свой оттенок на все дела, делая его врачом-интуитивистом, мгновенно проникающим в суть болезней человеческих и методов их излечения. Неделя шла за неделей, вот уже и бархатная осень принесла тихую радость, а новые горизонты всё шире распахивались перед ним, отодвигая суету дней от ока души. И взгляд его всё больше проникал.

Но что он теперь стало его жизнью?

Грусть? Нет, глубина несёт на себе оттенок грусти спокойной и тихой, но не совсем это грусть.

Радость? Тихая и безбрежная, не колышимая ничем, отторгающая суету и любящая уединение – да, это больше похоже на то, что он чувствовал. Но было ещё нечто, что трудно даже описать словами. Энтузиазм, нет, чувство принадлежности некой реальности, более грандиозной, чем он знал до того. Как если бы ноги стояли на земле, а голова – уже в других небесах и лёгкие наполняются совсем иным воздухом. Там, где воздух подобен разуму, а разум подобен небесам, безбрежным и бездонным – так стал он понимать себя и мир, и последствия развода отошли как-то на последний план.

Любовь к дочке при этом стала пронзительной и глубокой, как бездонное ущелье, затопить которое не могут и все воды мира – и сколько бы этой любви не было в нём, всегда было, куда изливать её ещё.

Могут сказать, что так любить невозможно. Но он любил и эти безграничные в своей глубине чувства радовали его. Он научился чувствовать так глубоко, как никто из людей чувствовать не в силах. Жизнь отстранённая, поражающая своей глубиной ворвалась в его тесный мирок, невообразимо расширив его за несколько коротких месяцев. Зима пришла дождями и морозными рассветами. Жил у деда в деревне. Жена уже перебралась в свою новую квартиру, и на выходных Алёнка радовала своей детской непосредственность, как бы одаривая душу Бориса лепестками роз и запахом ванили.

А между тем, Небеса менялись. Тревога нарастала и тихая радость превращалась более в подобие предгрозового времени, когда небеса черны и ветер порывами гонит пыль, но первых капель ещё нет. Соединение тихой грусти и радости и мощной тревоги немыслимым узором рисовало в душе узоры грядущего, и Борис пытался читать в них.

Что так изменило его за это время?

Нечто незримое как сильный жар питало его душу. Но почему только его? Есть ли ещё в ком такое? Этот вопрос – поиск таких же как он, стал волновать Бориса всё сильнее и к новому году вопрос этот стал неотступно следовать за ним по пятам.

Зима принесла огромный вал работы. Его коллеги очень быстро поняли, что чутьё Бориса – это просто находка. Его приглашали на все интересные случаи и не только в травматологии. Даже вернее сказать не «не только», а «не столько». Самые разные специалисты очень быстро стали относиться к нему как к палочке-выручалочке. Любой спорный случай, любой неясный вопрос – и сразу же зовут Бориса. Перед новым годом заведующий даже освободил Бориса от обязанностей, что выполнял он последние годы – времени на них уже просто не оставалось, а больница тем временем у населения уже стала на первое место. Каждый, кто сталкивался с серьёзным случаем, требовал, чтобы его переводили в первую городскую, да и сами врачи уже советовали своим пациентам обращаться именно туда. Имени Бориса никто не называл, этого как-то стеснялись, но знали точно – там помогут и совсем на другом уровне.

Борис зашивался. Уходить домой в три-четыре часа уже давно не удавалось, и в Самокатово, где он жил у деда, приезжать приходилось уже затемно. Но с другой стороны, это спасало. Усталость за городом уходила гораздо быстрее.

А выходные, благословенные выходные с Алёнкой омывали окна души, унося даже следы душевной усталости, что копилась за неделю пребывания у людских страданий.

Перед самым новым годом, за три дня до новогодней ночи с сильным панкреатическим кризом в их больницу привезли первого заместителя мэра.

Все как с ума сошли. Доктора бегали как сумасшедшие, заведующий был бледен и, на ходу отдавая приказания, шёл рядом с каталкой, на которой везли уважаемого пациента.

Тот был без сознания и в себя приходить видимо не собирался. Ситуация очень напряжённая. Павел Андреевич, так звали пациента, просто не имел права умирать в этой больнице. А смерть стояла рядом и уже белые губы не шевелились, уже кончики пальцев побелели, уже… в общем, надо было что- то срочно делать.

Андрей Афанасьевич (так звали заведующего больницей) послал за Борисом. Уже закончилась смена и Верочка поймала его садящимся в машину.

- Боже мой, Борис Вениаминович, тут такое, тут такое! Все ищут вас, с ног сбились!

- Что случилось Верочка?

- У нас ПАЦИЕНТ! Андрей Афанасьевич с ума сойдёт! Он умирает!

- Кто?

-Да пациент! Он этот… ну в общем, с мэрии какой-то дядька важный, все с ума посходили!

Надо было идти. Закрыв машину, Борис поднялся на второй этаж, где в отдельной палате уже пытались привести в чувство умирающего. Идя по длинным тусклым коридорам, Борис думал: «Самое время сделать эксперимент… посмотрим что там». Он представил себе этого больного человека и стал ждать. Просто ждать. Чего? Ждать, когда ветер иных небес наполнит его лёгкие и даст достоинство богов. Так он научился не так давно и каждый раз, ожидая так, не знал, вернее не помнил, что будет дальше. А дальше всегда было одно и тоже.

Как из неведомой страны опустился неведомый смысл. Всё кругом вдруг менялось и… собственно он становился тем, кто может делать так, как делал он после этого – менял диагнозы, с открытыми глазами видел, что на самом деле происходит, смотрел в человека как в колодец и видел то, что никто не видел. И как в колодце видят звёзды днём, так он видел причины. Причины болезни, они как некие облака или ветра доносились до его восприятия и были лишены той красоты, что давали ему небеса. Глядя на них, он видел, что, пугаясь или опасаясь его взгляда, они… неуверенно расходились и людям становилось легче. Та красота, что видел он и знал в момент, когда небеса нисходили на душу его, была столь разительна для болезней, как жар огня невыносим воску свечей.

Глядя перед собой, он ждал. Ждал, как много уже раз ждал в эти последние месяцы. И воздух небес как и всегда, неожиданно ворвался в него, и опять вспомнилось то, ради чего он живёт и то, чем он теперь живёт. Идя по коридору, он нёс в себе то достоинство Небес, что заставляло его держать спину прямо и взглядом смотреть вглубь каждого человека и явления. Подходя к палате, он уже знал, что мучает лежащего за дверью человека и главное – он знал, как ему помочь.

Дверь открылась. В небольшой палате лежал один человек, довольно грузный мужчина предпенсионного возраста. Врачи хлопотали вокруг него. Кто-то ставил капельницу, кто-то измерял давление, кто-то писал в истории болезни. Заведующий с торопливым взглядом отдавал какие-то приказания… это всё было не важно. Как флагманский корабль входит в гавань и все чуют его силу и мощь, так вошёл он в палату и все почувствовали, что нечто изменилось, неуловимо переменилось в воздухе.

Андрей Афанасьевич поднял глаза:

- Борис Вениаминович, голубчик, я конечно же понимаю, что это не по вашей так сказать… но посмотрите, прошу вас…

Ему подставили стул, и он сел как-то даже не заметив того.

Вся жизнь этого пациента развернулась перед Борисом как на ладони. И детство и юность и увлечения и занятия спортом и сломанная на футболе нога и выбитые в драке передние зубы и частые попойки и дети и заботы о внуках – всё это промелькнуло перед ним… а вот и причина.

Ни говоря ни слова, Борис сидел у кровати больного и не замечал суеты вокруг.

Было тихо и лишь суетливые действия персонала вызывали некое шуршание, только и всего.

Тишина – это важно.

Взяв больного за руку, Борис смотрел на причину его болезни и она смотрела на него. Как описать её? Разум? Но в чём он? Что является его телом? А разве разуму нужно тело?

Разум, настойчивый и злой, замер и смотрел на Бориса откуда-то из другого мира, и этот молчаливый диалог их был подобен противостоянию двух душ, двух воль. Прошло несколько секунд. Разум болезни ринулся в атаку. По лицу больного пробежала судорога. Врач, следивший за давлением на табло, сдавленно сглотнул – давление резко упало.

Бориса замутило. Это был удар под дых. Самый настоящий удар, с тошнотой и зелёными кругами перед глазами. Борис немного согнулся, но взял себя в руки и выпрямился. Тошнота стала отходить. Состояние больного, на мгновенье перешедшее на Бориса, быстро таяло в нём, испаряясь как туман под сильным ветром. Ветром тех Небес, что так занимали в последнее время Бориса.

Муть отходила от Бориса. Оказалось, что отходила она и от пациента. Его бледность стала отступать, давление восстанавливаться, на лбу появилась испарина.

Он стал приходить в себя.

Разум болезни после бесполезной попытки отошёл и спряталась вглубь, как хищная рыба под утёс. Глядя оттуда на Бориса, он чувствовал его Силу и боялся её, и сделать с ней ничего не мог. Так и смотрел.

Борис перевёл взгляд на шефа:

- Он будет жить. Пока.

- Что такое ты говоришь, какое «пока»?

- Но вы же сами знаете, что такое панкреатит и тем более что такое некропанкреатит. Это не диагноз, а констатация факта. А факты – вещь упрямая. Скорее всего, он не жилец.

Заведующий стоял с опущенными в бессилье руками:

- Борис, ты не понимаешь, он должен жить и как можно дольше…

- Но мы же не волшебники, правда?

- Ну не знаю, Борис, не знаю. Последние месяцы я всё чаще думаю, что волшебство существует… выйдем.

Выйдя в коридор, Андрей Афанасьевич молчал некоторое время, а затем, подбирая слова, начал:

- Видите ли, Борис Вениаминович, я всякого повидал на своём веку… и в последнее время я пристально присматриваюсь к вашей работе… Некоторые вещи я конечно же могу объяснить с точки зрения науки, медицины… но не все. Я скажу вам честно, Борис, у вас есть некий дар. Я не могу его объяснить, да и вы, как человек умный, всё понимаете. Сами говорили, что факты – вещь упрямая, так вот, факты говорят нам, что в ваших руках даже мёртвые оживают, вот так.

Он замолчал. Борис выждал паузу:

- Андрей Афанасьевич, вы ждёте от меня чуда?

Помолчав, тот ответил:

- И да и нет. Да – потому что здесь это чудо нужно. От этого человека очень зависит наше с вами существование, Борис. Скорее даже моё, и нашей больницы, а затем уже и ваше, как часть этого общего для нас с вами организма, так сказать опосредованно. Для вас опосредованно. Для меня непосредственно. Думаю, вы понимаете.

Он стоял, жуя губами так и не зажженную сигарету и смотрел в пространство перед собой.

Борис думал. Этого важного товарища обычными методами не спасти. Его можно протянуть некоторое время, но вылечить – нет. Это знали все. Но все ждали чуда. Даже медсёстры, не говоря уже о докторах. Но как?

- Вы должны понять, Андрей Афанасьевич, что чудо сделать невозможно, но…

Тот поднял глаза и в них мелькнула надежда:

- Но что? Что вы хотите этим сказать? Борис, не таитесь, вы знаете, что отношусь к вам как к сыну, а ваши успехи в последнее время вызывают во мне лишь чувство глубокого уважения к вашему таланту, нет, дару. И если есть хоть какой-то шанс помочь этому человеку, если вы ЗНАЕТЕ, как ему можно помочь – скажите мне сейчас.

Он сделал акцент на слове «знаете» и оба поняли, о чём идёт речь. Борис просто не мог утаивать то, что знал от этого человека, кто так много заботился о нём последние годы.

- Да, мне кажется, я знаю, что и как надо делать. Но мне надо время. Это не так уж и просто. Я буду пробовать и если это так важно для вас, я этим займусь.

Андрей Афанасьевич удивлённо-радостно поднял брови, приобнял Бориса и буквально весь засветился:

- Ну конечно же, сколько времени вам нужно, столько у вас его будет! Занимайтесь, и помните, что я в вас верю!

- Но не ждите от меня немедленного чуда, может статься так, что и не получится ничего…

- Я понимаю. Борис, это – «терра инкогнито» для вас, я понимаю, но я молю вас, постарайтесь…

На том и решили.

Важного пациента мучали сильные боли, и при этом в травматологию стало поступать как-то очень много больных, всё сложные, требующие немедленного вмешательства.

Борис стал уходить с работы в семь-восемь вечера, так и не успев переделать все дела.

Закончилось празднование нового года, южная зима преподносила сюрпризы за сюрпизами, важный пациент реально умирал, а Борис всё думал, как его лечить. Медикаментозные способы себя исчерпали, это было ясно. Но всё-таки надо было сражаться. И вот спустя неделю после той атаки разума болезни, Борис опять решился.

Днём, во время послеобеденного сна он сел как и тогда, взял пациента за руку. Тот спал, веки нервно подёргивались – анальгетики хоть и помогали снимать боль, но до конца купировать её не получалось.

Разум болезни где-то жевал ткани пациента, как тигр пожирает свою добычу. Борис сосредоточился и стал ждать. Небеса распахнулись как всегда неожиданно, принеся с собой ветер совершенно иных миров. В атмосфере этих смыслов, что лились на него как свет неизвестных звёзд, он стал пристально следить за действиями болезни-разума.

Тот задумался и перестал жевать. Пациент, постанывающий до того, замолчал – боль отошла.

Глядя на это невиданное чудище, не имеющее даже очертаний, но имеющее сильнейшее воздействие на жизнь человека – жизнь, отстоять которую Борис пытался, он думал о том, как же эта гадость туда попала и откуда такие твари вообще берутся. А тварь эта между тем стала вовлекаться как бы в магнитное притяжение. Её стало тянуть к Борису, вернее к поверхности тела пациента. Держа в руке руку этого человека, Борис чувствовал боль, разламывающую обе его руки до самых локтей – боль, разламывающую изнутри. Это было ново, но надо было держаться. И он держался.

Глядя на тварь, Борис стал помечать, что она теряет свои силы. Лицо пациента, до того белое как бумага, стало наливаться розовым, дыхание углубляться, а веки перестали дёргаться.

А между тем, тварь билась в ладони Борису и кричала немым звуком, разрывая на части теперь уже своё тело, разлагаясь под Борисовым лучом внимания. Как поникают и жухнут листья под лучами солнца, так и разум тот скукоживался, приобретая вполне реальную локализацию и форму. Борис почувствовал, что устал. Встав, он пошатываясь дошёл до двери – чувство было такое, как если бы взяли литр крови. Или полтора. Перед глазами розовые круги, в ушах шум, руки ломит… но пациенту значительно лучше.

Однако, до конца тварь не ушла, а раз так, завтра надо будет продолжить. На следующие день Борис решил держать руку на месте болезни, на животе – интуиция подсказывала ему, что так излечение наступит быстрее. То, что оно наступит, он знал так же точно, как в последнее время знал всё, что связано с болезнями пациентов.

Так же пришёл ветер иных миров, так же болезнь стала притягиваться, на этот раз уже к руке, и так же теряя силы, он закончил примерно через час. Третий день – переломный. Борис шёл к пациенту как на Битву. Сегодня решится, кто кого. Тварь выйдет. Но куда? Этого Борис не знал, не было ещё опыта. Но останавливаться на достигнутом смысла не имело – тварь опять расцветёт и болезнь вернётся.

Держа руку, он ждал, когда тварь подойдёт к поверхности, под ладонь. Что будет дальше?

Подошла. Боль разлилась по ладони, и горячим потоком ринулась к локтю. Сосредоточение достигло пика, боль остановилась и стала отступать. Но при этом обратно в пациента она не возвращалась, и чем напряжённее было внимание Бориса, тем больше повиновалась ему тварь. Можно сравнить луч внимания с удавкой, а болезнь – с змеёй. Затягивая удавку на её шее, постепенно лишаешь жизни.

Болезнь не перешла в руку, не пошла дальше и постепенно отошла к поверхности ладони. Но и в пациента она тоже не пошла. Но куда? Где она?

Волна эйфории вдруг накатила на Бориса. Радость освобождения – казалось, он почувствовал освобождение организма пациент как своё собственное освобождение. Ликование, радость, душа взмыла верх и смеялась как ребёнок, а сам Борис, почти улетев от счастья, старался из последних сил удержаться на земле.

Эйфория прошла через пару минут. В руке, что лежала на пациенте, было чувство прохлады и свежести, как в приятной воде. Отодвинувшись в сторону, Борис думал. Болезнь ушла, это было ясно. Но куда она ушла? Где то место, куда уходят разные твари?

Надо бы что-то почитать.

Книга, к которой он в тот же вечер обратился, была под рукой, дед читал её иногда – библия.

Но что там искать?

- Скажи, дед, было в библии место, где злых духов изгоняли?

- А то как же? Было, Христос дьяволов в стадо свиней изгнал.

- А было так, что лон болезни изгонял, но не в стадо, а ещё куда?

- Ну да, было там что-то про внешний мир…

Как струна зазвучала внутри Бориса. Во внешний мир. А это куда?

Перелистывая страницы, наконец нашёл, вот оно:

Мф., 25 зач., 8, 5–13

«Когда же вошел Иисус в Капернаум, к Нему подошел сотник и просил Его:

Господи! слуга мой лежит дома в расслаблении и жестоко страдает. Иисус говорит ему: Я приду и исцелю его. Сотник же, отвечая, сказал: Господи! я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой; ибо я и подвластный человек, но, имея у себя в подчинении воинов, говорю одному: пойди, и идет; и другому: приди, и приходит; и слуге моему: сделай то, и делает. Услышав сие, Иисус удивился и сказал идущим за Ним: истинно говорю вам, и в Израиле не нашел Я такой веры. Говорю же вам, что многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном; а сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов. И сказал Иисус сотнику: иди, и, как ты веровал, да будет тебе. И выздоровел слуга его в тот час».

Борис подумал: «Ну вот, кажется стало проясняться: бесы, что бесноватыми владели, изгонялись в свиней, а болезни сами уходили куда-то. И ещё говорится о внешнем мире, страшном и ужасном. Более-менее проясняется».

Проснувшись поутру, Борис всё ещё ощущал ломоту в кистях рук, как если бы они были натружены тем, что входило в них и исходило из них. Облившись холодной колодезной водой, стоя босыми ногами на снегу, как делал это каждое утро, Борис с наслаждением потянулся, а затем прямо там, на лёгком утреннем морозце, растёрся махровым полотенцем. Дома его уже ждал завтрак: пол-литровая кружка ещё тёплого парного молока, несколько варёных яиц и краюха белого душистого хлеба с ароматным зернистым мёдом. Борис, наслаждаясь, упивался этим утром: душа его была светла, и весь мир и вся его жизнь казались как бы подсвеченными волшебным фонарём, пронизанными тихим счастьем.

Дорога на работу вернула думы о вчерашнем. Будучи человеком пытливого ума, Борис очень быстро понял, что болезнь не есть функциональное нарушение, изменение физиологии. На собственном опыте он убедился, что болезнь есть нечто совершенно материальное. Её можно пощупать - она отзывается болью, её можно притянуть, её можно оттолкнуть, её можно даже вытолкнуть из больного организма, сделав его здоровым. Но вот что не давало Борису покоя: если переместить некий предмет из одного места в другое, то в прежнем месте его не будет, а в новом он окажется. Например, если переместить ядовитую змею из террариума в комнату с мышами, то она, спокойно перемещаясь, постепенно изловит всех грызунов в своё удовольствие. Болезнь, материальная причина болезни, которую он вытолкнул вчера из организма важного больного, была, в представлении Бориса, столь же опасной для находящихся в больнице людей, как ядовитая гадюка. И вот ведь вопрос: вытолкнутая из больного организма, куда она пошла? Стала ли она опасной для других людей или на том злое её воздействие окончилось? Может ли перейти она в другой ослабленный организм, коих немало в больнице?

Но, как учёного-исследователя, Бориса также волновал другой вопрос: а можно ли переместить болезнь в другой организм, скажем в тело грызуна или лягушки? Слышал он, что в деревнях лечили ангину, поднося ко рту больного жабу. Жаба почти сразу умирала, а больной тут же выздоравливал. Пребывая в таких думах, Борис и не заметил, как приехал на работу. Не успел дойти до своего кабинета, как его уже настиг заведующий и, мягко взяв под локоть, тихо рассказывая что-то про непогоду, повёл на третий этаж в свой кабинет. Попросив секретаршу ни с кем не соединять, всем, даже министру, отвечать, что он где-то на обходе, он запер кабинет на ключ и, усадив Бориса в мягкое удобное кресло напротив себя, подавшись всем корпусом вперёд и глядя ему в глаза, тем же мягким, ласковым, но теперь уже требовательным голосом спросил:

- Шутки в сторону, Борис, как вы это сделали?

- Сделал что?

Он и вправду не понимал, о чём его спрашивают. За последнюю неделю он не сделал ничего плохого, в чём мог укорить себя, как, впрочем, и хорошего.

- Борис, у нас с вами только одно дело, вы же знаете, что остальные ваши дела меня не интересуют. И это дело, которое я доверил вам, получило совершенно иной оборот. Вот я и спрашиваю: как вы это сделали?

- Я что-то пропустил?

Борис был ошеломлён таким напором, он много лет знал своего шефа и никогда не видел его таким. Тот был не то что взволнован, а, скорее, растерян и радостен одновременно. Такое сочетание было весьма необычным, и не слова шефа, но именно эта необычность приковала внимание Бориса.

- А вы не знаете? Ах, ну да, вы же только пришли… Борис Вениаминович, за то время, что вы отсутствовали, а отсутствовали вы вечер и ночь, ваш больной, вернее наш с вами больной, совершенно поправился. Он не являет никаких признаков болезни, а ведь вчера он был очень тяжёлым. Андрей Афанасьевич нетерпеливо встал со своего кресла, наклонился к Борису, положил руки ему на плечи и, глядя в глаза, горячо прошептал:

- Боря, золотой вы мой, вы понимаете, что вы сделали? Вы же вылечили его вообще! Первые анализы готовы, я боюсь сглазить, но утренний осмотр показал, что этот пациент не то что не болеет, Боря, он вообще никогда не болел этой болезнью. Никаких признаков заболевания вообще!

Горячий торопливый шёпот ввёл Бориса в смятение: как такое может быть? Горячий шёпот шефа перешёл на хрип. Высказав всё, что у него было на душе, он закашлялся, вернулся в своё кресло, откинул голову, ослабил галстук и дал себе немного отдохнуть. Спустя минуту он через селектор попросил чаю себе и Борису. Они сидели молча. Борис думал. Шеф ждал, что он скажет.

Хлебнув несколько раз чаю, Борис начал:

- Всё, что вы рассказали, весьма удивительно для меня. Действительно, вчера я имел необычный опыт с нашим общим больным и, как мне показалась, достиг некоего результата. Но в моём представлении не соотносятся те результаты, о которых говорите вы, профессор, с теми усилиями, что приложил я. Поймите, это как-то непропорционально. Это то же самое, как если бы я подымал пудовую гирю, а на самом деле поднял бы над собой грузовик. Я весь вечер думал об этом опыте. Представляете, даже Библию с дедом обсуждал.

Они оба улыбнулись. Улыбка у Бориса вышла какая-то извиняющаяся. У профессора же – скомканно-удивлённая. После недолгой паузы, повисшей в воздухе, шеф поинтересовался:

- И что же, к каким выводам вы пришли?

Его интерес был искренним, и всё же в нём чувствовалась какая-то доля скептицизма. Он не мог не верить в происходящее, и всё же здравый смысл и врачебный опыт хором кричали ему в уши, что такого не может быть, потому что… не может быть.

Борис взглянул в глаза шефу и, медленно проговаривая слова, спросил: - А вы точно хотите это знать?

Вопрос поставил Андрея Афанасьевича. в тупик. Действительно, а хочет ли он это знать? Ломать стереотипы легко, когда тебе двадцать лет, труднее в тридцать, в сорок почти невозможно, а в шестьдесят, пожалуй, разрушительно не только для стереотипов, но и для психики. Опустив глаза вниз, Андрей Афанасьевич пристально начал рассматривать узор на чайной чашке, ощупывая его пальцами, как будто хотел убедиться, что он существует не только в его глазах, но и на самом деле.

- Не знаю, не знаю… Всё так удивительно и неожиданно для меня. Конечно же, Борис, вы сделали чудо. Не скрою, нам ещё предстоит убедиться, что это так, но я сам осматривал больного, сам видел его анализы. Если в лаборатории не спутали его анализы с чьими-то ещё… В общем, это выше моего понимания.

Профессор виновато улыбнулся, мельком поднял глаза:

- Но факты - вещь упрямая, Борис.

Он мельком повернул голову к окну, как бы ища поддержки того, кто мог бы стоять у него за плечом.

- Дурак я старый, мне бы радоваться этим обстоятельствам, а я места себе не нахожу…

Борис прекрасно понял своего шефа, понял всё, что творилось у него на душе.

- Андрей Афанасьевич, я не искал магических приёмов, не нашёптывал заговоры, не махал чудодейственными травками у него перед носом, не заставлял его есть кладбищенскую землю.

Они оба улыбнулись, и это немного разрядило атмосферу. Борис продолжил:

- С некоторых пор я понял кое-что о силе разума. Действительно, но я ощущаю свой разум таким же оформленным органом моего тела, как, скажем, рука или нога. Да-да, не удивляйтесь, именно в этом секрет. И, как вы можете в руках держать чашку и делаете это сейчас, так и я своим разумом могу удерживать то, что подвластно разуму.

- Например, болезнь?

Брови профессора удивлённо поднялись, и в глазах его забрезжил огонёк понимания.

- Вот именно, вы попали в самую точку. В размышлениях своих я пришёл к выводу, что болезнь – это очень редкая дисфункция. Гораздо чаще болезнь – это, скорее, вполне материальная вещь, чем совокупность факторов, и состоит она из той же материи, что и разум. А раз так, то разумом можно перемещать её, болезнь, управлять ею, и даже вытеснять её из организма больного.

- То есть вы хотите сказать, что для вашего разума, то есть для вас, причины болезни являются столь же материальными объектами познавания, как кошки, собаки, попугаи?

От этой мысли Андрей Афанасьевич так воодушевился, что встал с кресла и начал оживлённо ходить по комнате, держась за подбородок.

- Ну да, ну да, так оно становится понятно…А что, если…А как же это… Остановившись, он замер и, устремив свой взгляд на Бориса, с интонациями удивления в голосе спросил:

- Скажите, Борис, а что для вас болезнь, как вы её чувствуете? Тот собрался с мыслями и, вытирая пальцами лоб, медленно ответил:

- Видите ли, это не так просто понять…

И тут же, найдя подходящую мысль и оживившись, начал объяснять: -Ну, вот представьте себе, что вы общаетесь с собеседником, ну, например, со мною. А теперь представьте себе, что мы общаемся по телефону, не видя друг друга. И тут же представьте себе, что телефонная связь прервалась на полуслове, но моя мысль настигла вас, и вы знаете это так же хорошо, как это знаю я. Понимаете?

Глядя перед собой, профессор кивнул:

- Да, это было понятно.

- А теперь представьте себе, что всего этого нет: разговоров, обменов словами, присутствия. Остаётся только одно – мысль, которая понятна одному столь же хорошо, как и другому.

Сохраняя сосредоточенный взгляд, профессор опять утвердительно кивнул. И это было ему понятно.

- Так вот, Андрей Афанасьевич, болезнь узнаётся также. Вне слов, вне видимости, просто сосредотачиваешься и ждёшь, и, как пролетающая мимо птица, болезнь сама предстаёт перед тобой. Первый раз это необычно.

Потом понятно.

Глядя перед собой, профессор представил себе всё это и даже успел вжиться в роль наблюдающего за болезнью. Тут он опять поднял глаза на Бориса:

- Ну, хорошо, предположим, я нашёл эту болезнь, зафиксировал. Дальше-то что?

- А дальше всё просто: накладываешь руки на больное место и продолжаешь удерживать болезнь в поле своего внимания, не прерываясь.

- И как долго?

- Пока болезнь не уйдёт.

- Это сколько?

- А бог его знает, у меня же опыта никакого. Вчера ушло около часа. Профессор выглядел весьма ошарашенным:

- Всего час? Один?

- Ну да, я начал, когда все ушли, а закончил засветло. Как раз около часа и получается.

Они молчали пару минут. Шеф как бы колебался, взвешивая все «за» и «против». К нему стала возвращаться его былая уверенность в себе, деловитость.

- Всё, что вы мне объяснили, понятно и, слава Богу, что вы облегчили мне душу: ужасно не люблю чудес и всего необъяснимого.

Они оба весело рассмеялись. Андрей Афанасьевич проводил Бориса к выходу из приёмной, дружески похлопал его по плечу и шепнул:

- После работы зайдите ко мне. У меня к вам разговор.

Выйдя из приемной шефа, Борис чуть ли не бегом отправился к важному больному: так интересно ему было, что за результаты принесло его лечение. Сказанные слова профессора подтвердились все до единого: Ни беглый осмотр, ни глубокий, ни анализы – ничто не выявило даже самых слабых признаков болезни, он был здоров абсолютно. Ушла даже тяга к курению, лицо как бы помолодело. Болезнь, что называется, «рукой сняло». Врачи и медсёстры смотрели на Бориса как на шамана, в их взглядах читалась смесь восхищения и доверия. Но спрашивать не решались. Ближе к концу смены, выгнав всех под разными предлогами, Борис сел рядом с больным и сосредоточился с целью обнаружить болезнь, если она есть. Но его сосредоточение не выявило даже тех ощущений, что были вчера.

Болезнь ушла.

Удовлетворённый этим результатом, он поднялся к шефу. Тот его уже ждал. Шеф был само радушие. Отказавшись от коньяка и согласившись на чай, Борис сел в то же кресло, в котором сидел утром.

- Ну, как наш больной?

- Если говорить точно, то он не больной, а здоровый – вы были совершенно правы. Кроме того, исчезли признаки застарелого радикулита и тяга к курению. В принципе, его можно выписывать.

Помолчали.

- Давайте мы его оставим на пару дней: такие «чудесные исцеления» могут вызвать массу вопросов. Пусть полежит, наберётся здоровья под вашим волшебным наблюдением.

Борис тревожно взглянул:

- Андрей, Афанасьевич, Вы чего-то опасаетесь?

Тот помолчал, нахмурив брови:

- Не то чтобы опасаюсь, но так, предчувствия разные. Одним словом, не торопитесь его выписывать, пусть лежит, как положено, и ему ничего не объясняйте. Пусть секрет его выздоровления останется между нами.

Борис был в недоумении, но привык доверять шефу. Так значит так.

- А теперь вот что, Борис, я тут подумал, а почему бы нам с вами не получить повторяющийся результат? То, о чём вы мне сегодня поведали, навело меня на мысль о научности вашего метода. Да-да, не смейтесь – вашего метода. А наука начинается там, где есть повторяющийся результат. Ну, так что скажете?

- Чего ради, Андрей Афанасьевич?

- Науки ради, Боря. Когда-то люди не знали, что такое пенициллин и умирали от серьезных воспалений. Быть может, в будущем не будет таблеток, но все болезни будут лечиться так, как сделали это вы. Почему нет? На смену хорошему приходит лучшее, и это нормально. Ну, так что скажете, Борис?

Он улыбнулся:

- Андрей Афанасьевич, вы, наверно, и лечебные карты подготовили? Тот весело рассмеялся, подошёл к столу, открыл верхний ящик и достал оттуда несколько пухлых папок:

- Да, Боря, сдаётся мне, что вы знаете меня лучше, чем моя жена. Положив кипу папок перед Борисом, он заключил:

- Возьмите, что посчитаете нужным. Постарайтесь дать устойчивый результат. Это ваша цель.

- Хорошо, шеф, будет сделано.

На том и расстались...

Первые опыты

Приехав в деревню и по-быстрому перекусив, Борис разложил историю болезни перед собой на столе и некоторое время сидел, просто глядя на них.

Неторопливо пролистав, ознакомившись с историями болезней, посмотрев на фотографии, он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Убедившись однажды, что нужно доверять своим чувствам, он просто сидел и ждал, когда появятся какие-то ощущения. Прошло несколько минут, прежде чем какие-то чувства появились в нем. На что они были похожи? Сначала на ощущение тепла и холода, но что значили те или иные ощущения он расшифровать не мог, поэтому сидел и ждал. К чему гадать, если интуиция его, и он был в этом убежден, принесет ему ответы на все интересующие его вопросы. Это было похоже на стремительный полет чайки (из книги «Чайка по имени Джонатон Левингстон»): он как бы летел мыслью, сквозь облака, едва угадывая очертания лежащих внизу холмов и долин и мучительно пытался подняться сквозь толщу облаков, чтобы увидеть наконец свет сияющего солнца. Почему-то он точно знал, что нечто должно озарить его душу таким пониманиtм, что не останется и тени вопросов. Как волшебный светильник, вносимый в комнату, не оставляет темных углов, так какое-то особое понимание должно было родиться в нем, он его ждал.

«Главное - правильно ждать», - подумалось ему мимолётно.

«Правильно - это как?» - была следующая мысль.

И тут же вспышка правильного понимания озарила душу : «Как если бы ты уже знаешь и вот-вот вспомнишь».

Как понял Борис позже, раздумывая над происшедшим, эта мысль-вспышка была ключом к его интуиции, тем самым правильным отношением, которое открывало шлюзы его души, и он начинал понимать всё верно. То, что произошло в следующее мгновенье, не поддаётся описанию человеческим языком, и только сравнительный язык метафоры может хоть немножечко донести суть произошедшего. Глядя на фотографии в личных делах больных, он понял о них все...

И что Лидия Сергеевна больна раком неизлечимо, и что Петр Амросьевич не может излечить свой кишечник потому, что слишком любит острое и мясное и в тайне от врачей не отказывает себе ни в чем.

И что он вылечит маленькую Лену, потому что болезнь ее гортани - той же природы, что и болезнь поджелудочной железы его VIP больного - чья-то злая мысль, что живет в ней.

Но главное что понял он - его шеф, Андрей Афанасьевич, который так много сделал для него и продолжает делать, очень сильно болен и помощь нужна в первую очередь ему.

Все это понимание пришло к нему в несколько секунд. Когда же поток его закончился (потому что не о чем было вопрошать), он откинулся на спинку стула и, совершенно ошарашенный, без единой мысли в голове стал смотреть прямо перед собой в окно. Но не непроглядная тьма ночи занимала его. Он пытался осмыслить и то, что он узнал, и то как он это узнал.

С точки зрения современной науки, такой способ диагностирования являлся безумием. Более того, обучить такому способу, как он понимал, практически невозможно. И все же он знал, что будет действовать так, как понял в короткие мгновенья своего Знания.

Андрей Афанасьевич...

Следующим утром, приехав на работу, Борис сразу направился в кабинет шефа. Его там не было, он был уже на обходе. Можно было просто ждать или заниматься своими делами, но нетерпение, Борису так несвойственное, повело его через больничные коридоры на поиски того, кому его помощь нужна была сейчас большего всего, - его шефу.

Найдя его в больничной палате в момент обследования больных, Борис не стал вмешиваться, просто стал ждать.

Андрей Афанасьевич сразу заметил Бориса, удивился столь не свойственному для него взволнованному выражению лица. Поняв, что произошло нечто экстраординарное, он скомканно, в пятнадцать минут завершил обход. Подойдя к Борису, взяв его за локоть, он спросил:

- Боря, Боже мой, что случилось? На вас лица нет...

- Андрей Афанасьевич, важный разговор, пойдемте.

Они молча шли до кабинета Андрея Афанасьевича, каждый тревожимый своими мыслями.

Войдя в кабинет и заперев его, шеф усадил Бориса в кресло, сам сел напротив и, сделав небольшую паузу, спросил: «Ну что же у вас стряслось, не томите?».

- Стряслось... но не у меня... и не сейчас... А можно чаю?

Вызвав секретаршу, шеф откинулся на спинку кресла, положил ногу на ногу, закурил, глубоко затянулся, выпустил в воздух струю дыма и, не сводя глаз с Бориса, медленно сказал:

- Боря! Боря, я знаю вас уже очень давно. Наверно, даже слишком давно, чтобы понять, что случилось нечто, ну, совершенно из ряда вон выходящее. Вы сейчас же - слышите? -сию же минуту расскажете мне всё как на духу, а я, так и быть, вас прощу.

Это было сказано как шутка, но Борис почувствовал, что для него это выход из положения. Он взял этот шутливый тон, как берут подачу футболисты, и повёл игру:

- Правду, простите? Ну, тогда слушайте. Несколько лет назад я одному своему хорошему другу сказал не курить. Он продолжал смолить, как паровоз. Я предупреждал его о последствиях, он смеялся надо мной. Он сам доктор и знает, что может случиться от такого частого курения. И что же? Вчера я узнаю - неважно как - что этот друг доигрался, представляете? У него рак лёгких, и требуется срочная операция.

- Так-так, интересненько, и что же он?

- Как что? Он не знает об этом! И как вы прикажете мне ему об этом сообщить? Подойти и сказать: "Эге, приятель, пора на стол, нож хирурга по тебе сильно соскучился"?

- Ну, не надо так прямо... ну, скажите ему, что... Ну не знаю... Что ... добегался, приятель, теперь и чистый воздух уже не поможет твоим лёгким, приятель... ну, или что-то о срочности перехода к здоровому образу жизни... ну, я не знаю.

- А вы думаете, он поверит?

- А почему нет?

- Вы же знаете, доктора все такие самоуверенные, считают, что знают всё обо всех... Думаю, не поверит, а ведь дело срочное...

- Ну почему же?

- Но ведь я же не онколог, авторитета у меня никакого... вот если бы вы, Андрей, Афанасьевич, с ним поговорили бы, вот вам бы он наверняка поверил, что думаете?

- А что, дело дрянь?

- Да, абсолютно! Ему срочно нужно под нож!

- Откуда знаете?

- Оттуда, Андрей Афанасьевич, оттуда...

Шеф воодушевился, на его лице появился румянец, он подался вперёд:

- А вы знаете, Боря, я вам верю! Вот раньше ни за что не поверил бы, а сейчас я за вами куда угодно! Зовите мне этого вашего друга, я скажу ему всё в глаза, и прямо отсюда он отправится в отделение, а то и на стол!

Зовите, Боренька.

Борис тяжело вздохнул, глотнул чаю и, подняв глаза на шефа, произнёс:

- В том-то и дело, Андрей Афанасьевич, что звать никого не нужно, мой единственный курящий друг в этом заведении - это вы, и вы уже здесь...

Андрей Афанасьевич вдруг как-то весь переменился в лице. Он побледнел, нижняя губа задрожала, взгляд остекленел, руки мелко задрожали:

- Боренька, это вы пошутили так, да? - спросил он вдруг почему-то тоненьким голосом.

Борис ничего не сказал. Он молчал и это его молчание было оглушитлеьнее самого громкого голоса.

Уже через полчаса вся больница гудела как растревоженый улей пчёл. Все бегали, суетились, что-то кричали друг другу.

Один Борис с невозмутимым видом объяснял хирургу, какая область подверглась раку, что следует вырезать.

Уже после обеда были готовы все исследования, они показали полную Бориса правоту, операция была назначена на 6 часов вечера - медлить было нельзя, опухоль могла дать метастазы в любой момент.

Серафимушка обходил свои владения.

Светлый восток золотил небо, и лёгкие далёкие облака казались лёгкими лебедиными крыльями.

Что есть жизнь старца, прославленного миром?

Что есть жизнь старца, ушедшего от мира, но оставшегося в миру?

Невидимый, но могущий оказать помощь, где нужна более всего, преодолевающий просторы и миры без касания земли, но всё же ощутимый и деятельный - таким его мало кто знает.

Серафим заприметил Бориса Вояновского уже давно.

Проходя окрест сёл и пашен южных рубежей, он услышал ноты счастья, носящиеся в воздухе.

Аромат их был сладок, как цветочный мёд, и пахли они как кожа младенца, обласканная материнскими поцелуями.

Откуда такое?

Вопрос принёс и ответ - то Борис с дочкой на лугу резвился, запуская змея в воздух.

Столько счастья, столько смеха и веселья и, что редкость, - никаких человеческих пороков на лице отца, счастливого со своей дочерью!

Серафимушка присел недалече и стал смотреть.

Что видел он - то один лишь боженька и знает.

Но с того дня поселилось в божьем Серафиме счастье о Борисе и дочке его. Как ни подумает Серафимушка о них - так светлый лучик коснётся лица их, хотя и солнышка может не быть.

Так думает Серафимушка о тех, кто ему приглянулся.

Вот спит Бориска.

Подойдёт Серафимушка, глянет в очи закрытые, и видит - "не готов ещё"... Так ходил и смотрел Серафимушка.

Жена Бориса недобрая, сердце её жёсткое учуяло Серафимушкины хождения и удумала отвадить его.

Стала скандалить, чтобы испортить свет дома, как воздух портят - так и она скандалами.

Но Серафимушка только улыбнулся её сердца глупого козням, махнул ресницами - вот уже и страх в ней, и уже жажда самой из дома уйти. Нехорошо это - святого человека в дом не пускать.

Сердце знает, и хоть разум не видит, но там, где Серафимушка ходит, - там глаза сердца всё видят и всё примечают...

Остался Боря один, горе обострило сердечные токи, и вот однажды Серафимушка подошёл к нему и видит: "готов".

Коснулся старец лба спящего человека, и очнулся, открыл глаза спящий.

Ум спит - а того не помнит, что естество его ночью с Серафимушкой беседу вело...

Но что есть "Я"?

Ум? Разум? Но что он может, когда и веления земные не углядит, где ж ему о небесных-то понять?

Кто есть тот, кто по небесам ходит с Серафимом, когда ум спит?

Серафимушка взял за руку того, кто был Борисом, кто проснётся и не вспомнит, и повёл лугами сочных трав и полевых цветов туда, где рождаются радуги и где воздух вкуснее родниковой воды, а капли небесных рос рождают мелодии и запахи небесных ароматов. Вот ступили на радугу - а она как дорога, и ведёт над землёю в облака, в лучшие края...

Так ходили, гуляли по радуге-дороге, беседовали... о чём? О том и Боря не упомнил, и Серафим промолчал, а только после той ночи тот, кто проснулся Борисом, не мог уже жить иначе.

Так началась мистическая жизнь Вояновского, не помнящего своих ночей, но творящего чудеса в своих днях.

Борис сидел в кабинете шефа один.

Он думал.

Если можно изгнать болезнь из организма больного, то рак изгнать практически нельзя - он это чувствовал.

Но что-то он может всё-таки сделать для своего шефа.

Вот что именно - в этом он и пытался разобраться.

Нечто неуловимое постоянно ускальзывало от него, он пытался понять, что надо делать сейчас, перед операцией, и не мог уловить - что именно. Он пыталс войти в тоже состояние, что и тогда, дома, когда ему вдруг стало ясно вообще всё - не получалось.

Почему - а бог его знает.

Может, атмосфера не та, а может он пытался это сделать искусственно, а тогда оно пришло само...

Он сидел и пытался понять.

В голову лезли дурацкие мысли, ничего не клеилось, а время уходило. По мере того, как отчаяние подкатывало всё ближе, жар души его стал распаляться.

Он очень, очень желал помочь и понимал, что только он сам, его дар может помочь сейчас этому человеку, кого он так уважал и любил. Невозможность понять свои силы дала отчаяние и напряжение, и само собой в его душе родилась ... молитва.

Он сомкнул ладони в замок, прижал их к груди и взмолился:

"Господи, если ты есть, дай мне разумения понять, что мне делать! Господи, если ты есть, дай мне искру понимания, и я сделаю так!" Жар молитвы был велик, искренность чиста, а побуждения бескорыстны.

Серафимушка знал, как будет.

Уже ночью он беседовал с Борискиной душой и наказывал ей, как поступать:

- И возгорай в себе огонь невиданного желания помочь ближнему как если бы от того зависела правда о всём живом на земле, о жизни и о смерти. И возожги огонь чистый и неукротимый, чтобы плакал Бориска и молил, а ежели не сможешь так - то и пропадёт и друг его сердцешный, и сам Бориска сгорит от мук совести.

- Но Отче, как же мне возжечь его так?

- А ты сам-то пожелай того больше жизни, моли и страдай о друге - и Бориска будет вслед за тобой молить и страдать.

Немного помолчали, бездна понимания накатила на душу Борискину, а вслед за ней пришла и бездна благодарности.

Она вдруг увидела, как всё будет - увидела чётко, как наяву, и поняла все те тончайшие токи сердечных связей, что будут участвоввать и помогать в этом действе.

- Отче, ты придёшь?

Это был не вопрос, но увтерждение о понятом.

- А то как без меня? Но только надо жарко просить, иначе не смогу помочь... На том и расстались.

А утром Борис уже искал слова, как рассказать шефу о необходимости операции.

Жар молитвы Бориса нарастал.

Вот уже и слёзы - господне вино - лились из его очей.

Серафимушка стоял рядом и ждал.

Жар сердечный имеет свойство расплавлять любые преграды.

Вот и сейчас душа Бориса рыдала о друге, сам Борис молил о помощи, а Серафимушка стоял и ждал, когда же жгучие слёзы и страстные молитвы сделают своё дело и особая материя сердца освободится для помощи и разумения.

Но что такое - эта материя сердца?

Люди не знают, но Серафим знал, он видел много раз, как мать, оберегая дитя своё от болезни, накрывала его как бы золотистым платом с малиновым оттенком напряжённости - и ребёнок выздоравливал. Люди не видели, но Серафимушка видел и знал, как, и когда, и при каких обстоятельствах эта сокровенная сила чистого сердца может выйти из спящего состояния и начать творить чудеса.

Он знал, что чистые слёзы о живом ещё, но больном, чистый сердца жар и молитвенное состояние, обращённое к Небесам, - они открывают потайные двери сердца и позволяют устремить его сокровенные силы на болящего или нуждающегося.

Святые потому и святые, что пользуются этой силой всегда и по своему разумению.

Люди слепы, потому что не могут эту силу вызывать по своему желанию: кто не очень чист, а кто корыстен - чистота сердца и корысть несовместимы...

Серафимушка смотрел, как накал молитвы дал малиновый окрас свету сердца, как страдания о друге дали рост света сердечного и нарастание светимости души Бориса.

Он наблюдал, как золотисто-малиновый свет стал уплотняться и превращаться в некое подобие птицы с огненно-рубиновыми крылами. Под взглядом Серафима птица это обретала разумность и стремительность, её крылья наливались силами, и Серафимушка улыбался ей, а она радовалась ему и своей новой жизни.

Серафим протянул к ней руку, и птица с радостным пением взвилась, сделала лёгкий взмах огненным крылом - и... в ту же секунду Борис ПОНЯЛ, что он помог Андрею, душа Бориса умылась радости чистыми слезами и удивилась открывшейся на миг правде о жизни сердца, Андрей на другом конце больницы вдруг успокоился, как если бы мир и счастье сошли в его душу. А Серафим смотрел на эту красоту и радовался неземным счастьем о рождении птицы Гамаюн - редчайшего по красоте явления.

Операция прошла удачно, опухоль была инкапсулирована и признаков разрушения её не было видно - скорее всего, операция была сделана вовремя, до того, как опухоль созрела, разрушилась и разнеслась по всему организму.

Борис был уверен в будущем выздоровлении, как никогда ранее.

Он ЗНАЛ, что всё будет хорошо.

Что удивительно - тихая радость Бориса была несколько иного свойства, чем обычно.

Как если бы чья-то чистая радость вселилась в его сердце, такая же, как и его, но чужая.

Он рассматривал эту радость, вслушивался в неё, размышлял о её природе и в конце концов решил для себя, что так оно будет даже лучше - новая радость хоть и была не его, но была чище того, что может испытывать человек, а потому Борис решил радоваться ей как подарку от Небес его душе.

Андрей Афанасьевич, как только пришёл в себя, сразу же потребовал к себе Бориса.

- Как вы?

- На удивление хорошо. В моём возрасте так хорошо перенести операцию - это диво, право слово. Но ты скажи, как ты узнал, откуда?

- Но вы же сами всё знаете...

- Ну да, ну да... но как-то в голову не укладывается, ей богу. Вот так видишь со стороны - вроде как всё ясно. А как с тобой такая штука приключилась - так и поверить не можешь никак... странно человеческая психика устроена. Воцарилась небольшая пауза, но она не была неловкой, скорее пауза отдохновения - когда два старинных друга встретились и обрадовались друг другу, да и слов уже не очень-то и надо, чтобы радость была.

- А что другие больные, ты ведёшь кого-то?

- Ещё не приступал. Представьте себе, так переволновался о вас, что и не мог...

- Ну да, понимаю... я бы с ума сходил тоже...

Андрей Афанасьевич хлопнул рукой по краю кровати:

- Ух, мы наворотим с тобой делов-то теперь, а? Уж я-то так просто не оставлю это, это ж какой талант диагностау тебя, Борис! Это же надо как- то... как говорят сейчас, продвигать. Что скажешь?

- Андрей Афанасьевич, а зачем? Ну работаем мы, делаем своё дело помаленьку, помогаем, кому можем... у нас есть кому помогать. А что даст известность? Ну, будут приходить фанатики пополам со скептиками и только мешать работать нам будут, больше ничего от них не дождёшься... Моё мнение - делать вид, что ничего не произошло, вот и всё.

- Нет, ну ты же уже наделал переполоху с этим недавним больным, как его... ну с поджелудочной.

- А что с того? Он хоть спасибо вам сказал? Или мне? Он уже и думать забыл, вы же знаете: люди хорошо помнят плохое, а хорошее забывают очень быстро.

- Борис, ну если у них будет беда, то они же к тебе к первому...

- По мне, лучше десяти простым людям помочь, чем одному важному, правда. Мы ведь врачи, и наш долг помогать. И если по какой-то причине мы это стали делать лучше - зачем себя продвигать? Просто будем и дальше делать своё дело... ну-ну, не волнуйтесь вы так, вам сейчас нужен покой.

Борис привстал, поправил подушку шефа, тот несколько набычился, но виду не подавал. Ему не нравился настрой Бориса. Почему? Наверное, он хотел как-то отблагодарить своего спасителя, а вот получилось как-то коряво... Неудобная пауза вскоре растаяла, как и не было её вовсе, даже осадка не осталось.

- Ну вот что, Борис, я тут пару деньков отдохну, вы пока займитесь теми, что я вам дал. Думаю, вам с вашими талантами там немного работы. Шеф заулыбался, Борису тоже стало веселее - на том и расстались.

Осенняя ночь полна запахов.

Не пришедшие дожди не убили ароматов увядающего лета и напоенный ими воздух дразнил ноздри.

Борис не спал.

Лёжа в постели? он думал, пытался осмыслить навалившиеся на него перемены.

"Всё к лучшему", - спокойным пологом опустилась уверенность, и он заснул.

Серафим уже ждал.

С холма была видна деревня, где засыпал Борис.

Погружённый в думы, Серафим жил душой Бориса.

Вот суетность под взглядом его покинула Борискины мысли - как же иначе перейти? Нужен спокой.

Вот уверенность в грядущем излилась из Серафимова сердца и наполнила Бориса до краёв - и счастливый, тот смежил веки. Сон пришёл быстро. Душа Бориса открыла глаза. В них отражалась Вселенная. "Глубина глаз души равняется глубине самой души", - вспомнилось ему.

Он поднял глаза на звёзды, совершенно иные здесь, чем там, в мире людей. Россыпи их были полны тончайших связей, они тихо-тихо пели - и каждая свой мотив.

Борискина душа знала, куда ей идти.

На холме, тихонько сияя, в глубокой задумчивости ожидал её Серафим.

-Куда мы, отче?

Серебристые волосы лежали один к одному, будто бы невидимый парикмахер заботливо укладывал их долго и кропотливо. Но та неведомая рука была не человеческой, но ангельской - Борис это знал.

Серафим молчал некоторое время, после молвил:

-Покажу тебе то, чего давно не бывало. Держись за посох.

Борискина душа взялась за посох пониже светящейся в ночи руки святого, и тут же в едином порыве они перенеслись в другие места.

Это была долина, довольно заселённая людьми и духами.

На многие вёрсты раскинулись её холмы; в середине, будто прорезав долину с запада на восток, тёк неглубокий ручей. На одной стороне, на склоне холма стоял недавно выстроенный дом. И чудо - из него лилась радуга невероятной чистоты.

Борискина душа и Серафим стояли невдалеке и смотрели, как радуга струится в небо, она как мост, и души, приходя к тому невероятной красоты природному мосту, ступали на него, и шли, и радостно говорили, и сверху лились тонкие мелодии ангелов, а вокруг дома того стояли ангелы в рубиновых одеяниях с мечами и копьями, оберегая восходящих.

На другой стороне долины густился ночной туман. Но туман ли?

Господин Луидо было разгневан.

Малый вестовой докладывал, что радугу светлые соорудили.

Он ревел и кипел, он шипел и ненавидел, он готов был порвать вестового, но кто тогда пойдёт на его место?

-Объявляй сбор!

-Слушаюсь, Господин!

Страх вестового был так силён, что аура его стала блеклой, бесцветной и почти невидимой.

Тын-орда появилась на склоне холма из тёмного тумана.

Господин Луидо тихо летел на мягких чёрных крылах, его воины мягко ступали среди неведомых земель, где могла ожидать засада.

Вдалеке сияла радуга, слепя столь непривычные к свету глаза обитателей инферны.

- Боевой построение!

Отряд стал перестраиваться. Огромные гоблины подкатывали катапульты, быки с невероятных размеров телегами были уже тут, и чёрные снаряды, что были в них, быстро напоняли чаши катапульт.

Лучники вышли вперёд.

Господин Луидо сел на корточки, сложив крылья.

Его белый шест, сделанный ещё в древние времена и заговорённый многими магами, светился метртвенно-белым светом в руках.

Белый череп, обтянутый тонкой кожей, и чёрные глаза, горящие как угли на безликом лице без носа, выражали крайнюю степень решимости. Что-что, а волей он обладал нечеловеческой.

Рать застыла в боевом порядке. Сотники ждали распоряжений. Невдалеке сидели в ожидании чёрнокрылые демоны, готовые взмыть по первой команде.

Куда хватало взгляда - всюду были войска.

Взгляд Господина Луидо был полон решимости и ненависти. Но эмоции не захлёстывали его, ненависть давала ему сил.

-Действуем. Ату!

В тот же миг катапульты ударили, демоны взмыли, армия двинулась быстрой рысью к чудному дому, что стоял в каких-то двух верстах.

Среди охранения дома был воин по имени Один.

Он ушёл из мира живых около десяти лет назад. Там он был опытным магом.

Здесь он стал ангелом-хранителем любимца Ассургины.

Он заметил снаряды - и тут же всё переменилось.

Ангелы в рубиновых одеяниях вспыхнули разом, и плат Света накрыл дом и радугу.

Другие, кто не был так могуч, быстрыми движениями укрыли идущих к мосту Славы в безопасные места.

Когда снаряды тьмы долетели до места назначения, их встретила защита такая, что ни один из снаряжов не достиг цели.

Всё покрылось рубиновым свечением, гулкие удары и громы раскатов разрывающихся снарядов заложили уши - ночь обещала быть жаркой. Ясон узнал от Брата на страже о начале Битвы за несколько минут до удара катапульт.

Сосредоточением он превратился из греческого философа- путешественника в рыцаря в серебряных доспехах и рубиновом плаще, и единым вздохом перенёсся в то место, где вот-вот должны были ударить снаряды Тьмы.

Так светлое воинство собиралось на Битву.

Серафим стоял, оперевшись подбородком на посох.

Борискина душа, молодая и удивлённая, стояла рядом и смотрела на всполохи чёрного и красного цветов над долиной.

- Что это, отче?

Серафим ответил не сразу.

- То последние Битвы, сынок.

- Но что это за армия, и почему она спешат разрушить этот удивительный мост?

- То бесы с нижних земель пришли. Разорять. А пошто? Так на то они и бесы...

- А что это за мост такой, отче? - не унималась молодая душа.

- Так то мост Славы...

Серафим погладил Борискину душу по золотой голове, и тут же она поняла всё.

И Подвиг героев, мост создавших на земле, - мост Духа.

И соединение места этого через мост с удивительными местами по другую сторону радуги, где ангелы дают утешение и труды вновь пришедшим, где нет грусти, но лишь счастье и сотрудничество миров. И всю ярость тёмных легионов, видящих этот новый мост и желающих его погубить. И меру защиты моста, которую не преодолеть никому, даже если все бесы со всех миров соберутся - не одолеют.

Всё это враз поняла Борискина душа, будто бы колодец глубокий- преглубокий был в ней и даже самые малые звёзды в нём отражаются - так понимала душа всё, что важно было понять - единым вздохом. Вот полчища бесовские стали приближаться к дому с радугой. Вот с неба тёмные демоны закрыли звёзды и стали метать в защитников стрелы и камни ужасные.

Вот уже и огромные гоблины из пращей мечут огромные булыжники, и катапульты не останавливаются, и небо чёрно от стрел и снарядов. Что же будет???

Рубиновый плат держал удары, но пока не рвался. Ангелы, держащие плато, попадали под удары, но не падали и стояли твёрдо. Пока.

Вот войско вражеское подошло близко-близко, и вороги подняли копья длинные, вострые. Что если ранят защитников? Кто плат удержит? И вдруг стало светло.

С неба прямо на головы демонов крылатых опускалось воинство небесное. Горящие рубиновыми одеяниями, в серебряных доспехах воины с длинными копьями-лучами стали разить крылатых в небе, и поле почернело от тел павших демонов.

Опускаяясь ниже, крылаты

е воины небольшими отрядами рассекли общую рать тёмных на дюжину островов и стали разить, разрезая лучами-мечами тела тёмных воинов. Те боролись и пытались нападать. Но близко не подходили, боялись.

Гоблины в страхе упали на землю, закрывая головы огромными ручищами. Господин Луидо в бешенстве взмыл в небо.

Его стрелы не достигали цели. Эти воины были из охранения Докиуда, там слабых не держат. Все его воины прошли Армагеддон и смутить их просто невозможно.

Трубы тёмных затрубили отход.

Борискина душа ликовала, она смеялась и плакала от радости, глядя, как отступают чёрные полчища.

Серафимушка так и не пошевелился за всё время битвы.

Поутру Борис проснулся с совершенно удивительным чувством: он никак не мог вспомнить своих снов, но ощущение волшебности произошедшего не оставляло его.

На что похоже это состояние?

Но вот представить себе родник в лесной чащобе. Что он такое? Вода среди деревьев? Но, отметая сухую логику и излишне здравый смысл, можно представить себе, как там, где из недр Матушки-земли сочатся ее соки, с ними вместе исходит невидимая Жизнь, питающая собою и эти леса, и прогалины, и невидимых нам жителей. Можно почти физически ощутить, как слетаются эльфы и из-под кореньев деревьев суетливо и по-деловому выбираются гномы, чтобы напитаться золотистой с искрами жизнью, что окутывает место родника. Волшебство этой жизни может вскружить вам голову и подарить минуты неописуемых переживаний. Но что произошло?

Вы всего лишь себе представили…

Волшебное чувство Бориса было похоже не на волшебство родника Земли, но на волшебство неожиданного Света, который упал с Небес на чело, успокоив душу тихим счастьем. Счастьем знания этого Света.

Так, как если бы узнал что-то важное, счастливый и тихий, прислушиваясь к этому счастью и почти не веря в него, провел следующий день Борис в трудах.

Шеф шел на поправку семимильными шагами, дочка по телефону сказала, что хочет на выходные пойти в кино на новый мультик, больные приходили и уходили, оставляя уже знакомое ощущение ответственности и борьбы. А чувство счастья - тихого, безбрежного счастья - так и не покидало его.

Как только шеф пошёл на поправку, Борис вспомнил о переданных ему Андреем Афанасьевичем трёх папках с больничными делами. Он вспомнил, что узнал всё о болезнях тех людей в момент прозрения. И вспомнил, что из трёх больных может помочь маленькой Лене, чья гортань ждёт его исцеления.

Лена лежала на втором этаже, с другими детьми.

Осматривая её, Борис поймал себя на странной мысли, что вылечить её можно прямо сейчас. А почему, собственно, нет?

- Леночка, сейчас мы с тобой пойдём на процедуры.

В глазах ребёнка застыл вопрос вперемешку с ужасом: что-то страшное, эти процедуры...

Борис увидел этот вопрос и рассмеялся весело и звонко:

- Нет-нет, ничего страшного, я сделаю тебе повязку, чтобы горлышко не болело, хорошо?

Мама делала Лене повязки уже много раз, и это было не больно. Лена кивнула, облизав внезапно пересохшие губы.

В процедурной были тихо и пусто. "То, что надо," - подумал Борис. Взяв спирт, она развёл его с водой один к трём, смочил вату и приложил к горлу:

- Леночка, подержи, пока я перевяжу.

Ребёнок послушно прижал вату к к горлу.

Борис начал мотать бинт, делая некое подобие спиртового компресса, вернее делая вид, что делает компресс.

Окончив эту работу, он понял, что надо приступать ко второй, главной части.

- Теперь ты посидишь, а я ... послушаю руками, как бьётся в горлышке твоё сердце, хорошо?

Лена сделала удивлённые глаза:

- Дядя доктор, но ведь сердце не в горле...

Борис улыбнулся:

- Оно всюду бьётся, солнышко, только надо прислушаться. Девочка была удивлена этим обстоятельством, но спорить не стала. Борис положил руку и стал вслушиваться.

Дети подобны открытой книге, в которую надо лишь заглянуть, и болезни их лежат на поверхности.

Разум болезни тут же впился в руку Бориса и спустя пару минут покинул тело девочки.

Ребёнок испытал сильные ощущения, глаза Лены расширились от удивления.

Борис заметил это, но виду не подал:

- Ну, вот и всё, наш волшебный компресс сделал своё дело, теперь можно идти в палату, хорошо?

Этот ребёнок был уже здоров.

Борис привлёк внимание сеньора Аргуаза уже давно.

Излеченный работник мэрии был наблюдаем, и болезнь его была вызвана этим непрестанным внниманием тех сил, что нашли приют во мраке. Зачем это наблюдение - на то были свои причины. И, излечив его таким ярким способом, Борис "засветился".

Когда же Серафимушка вмешался, стало ясно: затевается нечто важное, и сеньор Аргуаз не мог не поучаствовать.

После рождения Гамаюна Аргуаз получил индульгенцию заняться Борисом. Она дал Борису имя - "Микацу" в память о неизвестном враче средневековой Японии, нащупавшем такой же метод целения тел интуитивно, как и Борис.

Сеньор Аргуаз был из тех немногих представителей чёрной магии (братьев тени), кто избежал уничтожения в Армагеддоне и был взят на службу Братьями Света для искупления своих многочисленных злодеяний. Ясно, что искупить их не удастся и за сто тысяч лет непрерывного милосердия, коего у сеньора Аргуаза не было и в помине.

А потому единственной обязанностью его было искать талантливых людей по всему свету и испытывать их на предмет эгоистичности. Кто был найден и испытан и показал свою полную альтруистичность - передавались Мадонне Орифламме для дальнейшего восхождения. Некоторые счастливчики, наподобие Бориса, находили покровителей вроде Серафима - так их шансы пройти испытания становились гораздо выше. Аргуаз был существом мрака, но служил Свету, потому что не мог не служить - таковы условия его Договора, его свободы.

Но он был тем, кто он есть, - исчадием ада, со всей изощрённостью ума и грандиозной способностью к совращению душ.

Он был буквально машиной, сбивающей с пути. И, когда ему давалась индульгенция на начало испытаний кого-нибудь, он испытывал злорадное удовольствие и даже радость от предоставившейся возможности задействовать свой злодейский гений. Это было смыслом его жизни - излучать изощрённость и получать удовольствие от тонкости хитросплетений.

Также и господин Луидо очень заинтересовался: кто это с Серафимом стоял и смотрел на их позор?

Господин Луидо был вольным адептом тьмы, ещё не попавшим в руки Братьев Света просто потому, что успешно обходил их стороной, не вмешиваясь в их дела. Но последнее нападение на Обитель Радуги сделала его мишенью, он это понял на следующий день, когда передовой отряд его крылатых демонов вернулся из рядового облёта территорий в уполовиненном составе и в весьма потрёпанном виде. Началась война против него и свободы, а то и жизни - ему осталось лишь несколько дней. Понимая это, господин Луидо решил в эти последние часы своего существования вложить всю свою ярость, всю свою ненависть и нанести Братьям Света такой сокрушительный удар, от которого они буду "стонать и плакать".

Естественно, Борис - главная мишень, ведь самое уязвимое существо на земле - это неофит, отданный на проверку.

Охота на Бориса началась.

В первую очередь сеньор Луидо решил попробовать просто убить Бориса. Если серьёзный демон что-то задумал, он это сделает.

Из всех стрел, что были в его распоряжении, Луидо выбрал запасённую ещё с тех пор, когда их делали именитые мастера. Настоящая стрела обладает магнетической силой такой, что никакая броня не сможет её отразить и, пронзив тело, отравляет его настолько, что даже самые искусные врачеватели не могут ничего поделать.

Борис сидел за рабочим столом в своём кабинете и делал записи в больничной карте нового пациента, которого только что обследовал. И тут раздался звук. В этот момент Борис мог поклясться, что летит какой-то предмет. Летит с огромной скоростью, и тонкий, нарастающий свист его просто заледенил кровь в жилах Бориса. Предмет этот летел явно в него, но увернуться не то что не было возможности – Борис явно примёрз к стулу, и тело его стало деревянным.

Это длилось пару секунд – окостенение и свист летящей в него стрелы. Полёт этот закончился возле самого Борисова уха. Что-то стальное отразило стрелу, и она с металлическим звуком ушла в небытие. Борис слышал этот хлёсткий металлический звук, понял, что летящий предмет был отражён, и в тот же миг оцепенение ушло.

Луидо следил за полётом стрелы. Граница между мирами непроходима лишь для тех, кто не знает, как её переступать. Сидя на крыше дома в полуверсте от окна кабинета Бориса, он ждал, когда череп хрустнет и примет в себя отравленный наконечник. Направленная его волей, стрела уже парализовала жертву и осталось лишь довершить начатое. Но этого не произошло. Кто-то в доспехах яркого серебра заслонил голову жертвы своим щитом (и щит тот выдержал удар, что само по себе уже чудо). Как только Борис заснул, душа его оказалась в тёмном лесу. Замшелый бурелом, сумрак и запах прелости, мягкий мох под ногами - места нехоженые.

Отчего здесь?

Пошёл, куда подумалось.

Перелезая через деревья, думал о цели. Найти Серафима?

А между тем становилось сумрачнее. Даже так: мрачно.

Под ногами стало чавкать, как-то неприятно и жадно.

Повернуть? Но всюду то же самое...

Вышел на прогалинку.

Но даже здесь света белого не видать. А ведь поход не дал ничего, ни тропки не нашёл, лишь запутался ещё больше.

Вдруг - взгляд в спину.

Обернулся - никого.

Как отвернулся - опять. Понял: неспроста.

- Кто ты? Коль человек живой, выходи поздороваться. А коли нечисть какая - так и не подходи, не боюсь я.

Сказал, и подумал: "А ведь соврал, боюсь". Но вида показывать не стал. Никто не ответил, и он продолжил свой путь.

Ещё пуще бурелом сопротивляется, не даёт идти, хоть живи тут. Ветви как- то хищно цепляют, хотят рвать одёжу. Зачем так? Почему здесь, а не где ещё? В чём урок? Но ежели вышло так - то пусть будет.

Взгляд уже чуть ли не дыру на спине проел.

- Ну, выходи уже, сколько ходить-то будешь кругами-то, а?

Раздался треск, и небольшого росточка старичок показался. Тихо так, с клюкой и в шапке диковинной.

- Дед, ты кто?

Сумрак леса как бы посветлел, а дедок, чуток улыбнувшись, сказал:

- Вот смотрю я на тебя и диву даюсь... Это ж сколько дури-то в тебе, а? В таку глухомань сам себя завёл ... Эх, молодёжь...

- Дед, так не знаю ж я, куда пойти, вот и забрёл.

Дед посерьёзнел, взгляд его стал суровым, тон - назидательным:

- А то не знаешь, что спрашивать надо, ежели непонятно?

- Так кого спрашивать, ежели лес кругом и ни души?

Последнее слово возмутило деда:

- Как ни души? А деревья - они что, души не имеют? А кто в деревьях тех живёт, и в корнях, и в ветвях? А что тебя не учили мамка с папкой, что лес живой и просто так вот, как ты, ходить в нём нечего? Вот ежели я в твоих карманах копаться буду - что скажешь? Так и лес - не любит, ежели кто без спросу.

- Так кого спрашивать, дедку? Нет же никого?

Дед аж побелел от негодования:

- Лес! ЛЕС спрашивать надобно. Когда в него входишь, его одного и просить, и говорить, зачем пришёл, и разрешения ждать, а ежели не разрешит - так и не суваться без толку, всё одно глушь найдёшь, а что ищешь - не отыщешь!

Казалось, что сам воздух разгневался, зашуршало всё, заохало, деду вспомогая до дурьей башки донести простую и ясную истину: "лес - он живой".

- Деда, да не знал я. Вот те крест не знал! Ну откуда ж знать буду? Не говорил никто!

Дед как-то вмиг успокоился, приосанился:

- А не врёшь?

- А с чего врать-то? Нездешний я! И не знаю, что да как.

- Что, и мамка с папкой не говаривали?

- А они откуда знать-то будут? Сами в городе всю жизнь и прожили. Дед выглядел озадаченно. Такого оборота он не ожидал. И тут у него родилась догадка:

- В городе говоришь?

- Да, в городе, где же ещё?

- А как давно ты здесь?

- Так с утра...

- С какого утра?

- Так с сегодняшнего...

Беседа приобретала забавный поворот. Действительно, с какого утра? Дед замолчал и задумался.

Он так органично смотрелся в этом месте - как если бы деревья - друзья его закадычные, а трава - дети родные.

Долго дед молчал. Затем спросил:

- И что тебя занесло сюда?

- Так я это... вот здесь оказался.

- Так ты пришлый?

- Ясно дело, не местный, дедко, это ты правильно заметил. Ну так скажешь, куда идти-то?

Вопрос поставил деда в тупик:

- Откуда ж я знаю, куда тебе?

Ответ поставил и Бориса в тупик: а действительно, куда?

Воспоминания стали кружиться, как вихрь снежинок в новогоднюю ночь. Ах да, вспомнил:

- Я ж Серафима ищу! Он же мне и помогал!

Дедок часто заморгал от удивления. Даже больше - он был поражён:

- Так ты Серафимушку знаешь? А что здесь-то забыл?

- Так вот и я думаю, что я здесь брожу, когда мне Серафим нужен?

- Нет, ты что-то не то мне говоришь. Кто к Серафиму и знает Его - так и находит сразу.

- Ну так оно и было! А вот щас найти не могу...

Дедок встревожился не на шутку.

И тут гул пронёсся по лесу. Деревья зашумели, загудели, да как-то слаженно, враз.

Дед вслушался и сразу как-то пригнулся:

- Ну, вот что. Не время мне тут с тобой. Пойду я.

Сказал так и - исчез. Только что был дед - и нет его. Странно. Как шапку- невидимку надел.

А между тем в лесу поднималась буря. Не ветра, а звуков. Что то - непонятно.

Вдруг кто-то взял Борискину душу за руку. Маленькая ладошка крепко сжала руку.

Думал, то дед - а оказалось, девочка маленькая в сарафане красном, с синими рисунками по краям:

- Пойдём.

Сказала мягко, но настойчиво.

- Зачем?

- Страшно тут щас станет.

- Что такое?

Девочка насупилась:

- Бабай идёт, тебя ищет. А Серафимушки нет, и Бабай тебя найдёт, и горько будет тебе от того. Пойдём, спрячу.

Холодный пот прошиб его:

- А сможешь?

Девочка на вид лет пяти, но сила, с которой сказала, выдала разумение не детское:

- А увидишь. Пошли.

Смысла препираться не было. Пошли. Да так ловко, деревья как бы сами расступались и давали идти быстро.

А гул не унимался.

Пройдя с час и запыхавшись изрядно, стали:

- А что тот Бабай, меня ищет?

Девочка очень серьёзно ответила:

- А кого же ещё? Ты один тут пришлый и прятаться не умеешь. Тебя и ищет.

- А зачем?

Девочка посмотрела в глаза его пронзительно, до глубины:

- А то тебе знать, не мне.

Борис проснулся в холодном поту. Лес, гул, паника, вопросы... Но что конкретно - нет, не упомнил.

Ночь истомила. Поворочившись, уснул.

Тот же лес. То же место. Но уже один. Но опасность ступает по пятам, надо идти и быстро.

Опять пошёл, но уже не так лес расступается, и опять жадно чавкает под ногами. Что делать?

Где-то впереди мелькнул красный сарафан... За ним!

Невероятно, но в этой ситуации единственный, кто мог помочь, - это маленькая девочка в красном сарафане.

Душа человека отличается от него самого. Она искреннее и глубже, стремительнее и дальновиднее. Но души не идеальны, и многого не знают, и всегда учатся.

Вот и теперь - нечто невероятно ужасное преследовало его, шло по пятам, вынюхивая его следы и строя страшные планы, он это чувствовал всей поверхностью кожи, а впереди маячила надежда выбраться из этого надвигающегося ада - маленькая девочка, только что сжимавшая его ладонь.

Перепрыгивая через бурелом, скользя на скользком мху, падая в неглубокие ямы с осенней прозрачной водой, он бежал, как мог, быстро, но всё же ужас настигал его.

Воздух стал сгущаться, темнело и плотность воздуха - больше как вата, или как лёгкая вода. Тёмное нечто стало спускаться с неба, создавая ощущение гула и вихря, невидимого, но реального.

Но красный сарафан, мелькая где-то впереди, заставлял бежать. Мужество боролось с паникой, как гибнущий корабль с волнами. И это малое сражение оттягивает момент столконовения с неизбежным. Но неизбежным ли?

Впереди оказался спуск, небольшой овражек пересёк путь, красное мелькнуло там. Не раздумывая, душа ринулась вниз, в прыжке преодолевая спуск. Сразу оказавшись почти на дне оврага, он краем глаза увидел, что несколько впереди под сваленными деревьями образовалось нечто вроде норы, и край красного сарафана мелькнул из этой норы. Поняв, что там может быть спасение, он ринулся, но в этот момент ужас настиг его. Он пришёл в виде крылатых демонов, таких душа ещё не видела. Откуда они? Почему эти жители низших сфер преодолели Стражей и вторглись в светлые области?

Сразу же несколько стрел свистнули. Душа упала, и калёные острия наконечников разорвали плотный воздух совсем рядом над его головой. Медлить было нельзя, и он силой рванулся к спасительному убежищу. Нарастающий рык ненависти разорвал тишину осеннего леса. От этого звука задрожали деревья. Гонители, видимо, не сомневались, что жертва настигнута и не спешили её добивать. Это и спасло.

Прыгая с разбега в нору, душа улышала, как стрелы вспарывают воздух во второй раз.

В норе.

Почему-то его встретила не пустота и не земля, а вода.

Он со всего размаха головой вперёд ушёл под воду, в полной темноте и совершенно неожиданно.

Душа бывает пугливой и трусливой, а бывает как у Бориса - мужественной и стремительной.

Сделав несколько гребков руками, он выплыл к берегу. Откуда под корягами на дне оврага берега?

Ужас остался там, с той стороны норы, но пошёл за ним. А вода омыла капли ужаса с него, как смывают кровь с одежды после битвы. Уже темнело, в сумраке душа выбралась на некрутой, покрытый кустами берег.

Поднявшись по склону, он увидел человечье жилище. Это была не землянка, да и избой не назовёшь - уж больно вросла она в землю.

"Необычный воздух здесь", - подумалось. Чем необычен? Свеж, как если бы мятой напоили, и чист, как помыли - но кто же в лесу воздух водой моет? И как такое бывает?

Красного сарафана не было, и, сам не зная как, он оказался у входа в сторожку. Усталость смертельным свинцом давила вниз, но не на земле же лежать?

Не помня как, он оказался на полатях, укрытый заботливой рукой каким-то одеялом. Вся тяжесть усталости от погони навалилась на него, и душа уснула.

Борис проснулся. Глубокая ночь на дворе, но чувство такое, что носил мешки и били булыжниками. Озноб и сильная головная боль. "Простудился, надо мерять температуру", - что первое может придти в голову врачу? Градусник показал 38,5. "Понятно, утром вызову врача". И лёг спать дальше, тут же провалившись в забытьё.

В том мире время течёт иначе. Душа проснулась и, открыв глаза, не узнала сперва места. Тёмная избушка, через малое окно свет едва сочится. Но необычайная чистота воздуха напомнила о недавних событиях.

"Да где ж Серафимушка? Что ж он не помог?" От этой мысли стало горько. Так думает ребёнок, когда без родителей попадает в переделку. Дверь скрипнула, и кто-то тихо вошёл. Приподнявшись, душа увидела не очень древнего ещё старца, вошедшего с кружкой воды:

- На, испей.

Молча выпив, душа тут же почуяла, что силы прибывают.

- Кто ты, Старче?

- Что тебе от имени моего?

- Так благодарствовать.

- Благодарствуй молча.

Вот те на! И сил дал, и спас намедни, а так неласков. Ну да будет, каков есть, таков и есть. Главное, что человече хороший, помог.

- Ну, спасибо тебе, добрый человек, так я пойду.

- Лежи уж, набегался уже.

- Ну так я оправился уже чуток, пора искать Серафима.

Ни один мускул ни дрогнул на лице старца при упоминании святого имени.

- Рано тебе.

Вот и всё. Ну что тут делать?

- А что так?

- Не то ищешь, что думаешь, а ежели б искал, то давно нашёл бы ужо.

- Так Серафим сам меня находил.

- То-то и оно. Как имеешь - не ценишь. А как нет - так и ищешь. Только что толку искать, коли сам Он тебя находил?

- А как без него-то? То и сила тёмная почти настигла, а ежели б с Серафимушкой, так и близко не подошли б!

Старец молчал немного, затем вздохнул и молвил:

- Так ты Его сторожем при себе удумал держать?

Душа смутилась такой правде. И нехорошо как-то, и правда ведь. И ответить нечего.

Помолчав ещё, Старец сказал:

- Души чаяния что песня. Когда без фальши - то и красиво. А как красиво - то и помогать охоче. А как нет красоты - так и помощников не сыщешь.

Понимание стало приходить к душе:

- Так я не так к Серафимовой ласке отнёсся, и оттого Он мне не помог? Так что ли?

Понимание неправильности своей накатило, как огромная волна. Там, где нет мозга и сердце живо и рядом, - там чувства сильны и незамутнены.

- Отчего не помог? Ты ж не сам ход сюда нашёл?

- Так то девочка была. Малая такая... совсем малая.

- А кто сказал, что Серафима помощнички все большими должны быть? Как хотела помощь тебе представиться, так и увидел.

Эти слова озадачили ещё больше. Так, значит, Серафим всё это время помогал, а он даже и не понял? Вот дела!..

Тишина висела в воздухе. Душа понимала свой урок, а старец сидел тихо и не мешал. Потом тихо встал:

- А вот теперь тебе пора. Коли понял свой урок, так и иди.

Утро одарило свежестью ещё бОльшей. Действительно, без Серафима блуждал, не зная где, а как понял в чём неправ был - так и вернулся. В свой Мир.

Несмотря на температуру, Борис решил поехать на работу.

Старенький "москвич 2141" завёлся на удивление сразу.

Выехав за ворота, посигналил отцу, чтобы тот закрыл их (ну не бегать же с температурой туда-сюда!), и потихоньку порулил в сторону большака. Как минимум четверо наблюдали за ним в тот момент.

Первым был, конечно же, господин Луидо. Он сидел в ветвях огромного дерева в километре от дома Бориса и наблюдал.

Других, кто бы смотрел, он не видел - да и откуда демону знать так много? Хорошо бы разглядеть из инферны людские силуэты на таком удалении... А уж других наблюдателей, особенно если те не хотят, чтобы их видели, и подавно не усмотреть.

Он ждал. Ждал подходящей возможности. Кожистые крылья спокойно лежали за спиной, готовые в любой момент расправиться, чтобы взлететь: как жители высоких сфер, сам по себе он летать не умел: слишком материален. Впрочем, и сквозь стены ходить в материальном мире - тоже не мог по той же причины.

Он ждал.

Вторым был сеньор Аргуаз.

Будучи существом не таким ненавидящим и потому не таким плотным и ограниченным в своих возможностях, он парил на высоте птичьего полёта, просто рассматривая побледневшую от болезни ауру Бориса. Теперь он мог лучше влиять на ослабленный ум. Ведь задача искусителя - подвести испытуемого к каким-то выводам, стремлениям, идеям, ему не очень свойственным, заставить поменяться в сторону худшую, подбрасывая мысли, внушая чувства, которых на самом деле нет. И в ослабшую ауру их сломать много проще. Но он наблюдал: присутствие Луидо делало этот тайм игры интересным. Это можно было как-то использовать.

Третьим был Ясон, Иерофант высшей степени, один из "стены охранителей", что вечно стоят на страже интересов Света. Он пришёл защищать Бориса, если такое понадобится.

Его присутствие не чувствовал Луидо, но о нём знал Аргуаз. И это придавало остроту моменту.

Четвёртым был Серафим. Он, конечно же, знал, чем всё кончится, но, всё же, желая как-то осветить путь своего подопечного, чья душа так светла и чиста, стоял на пригорке.

Борис выруливал с просёлочной дороги на асфальт, когда Луидо решил, что надо действовать.

Он взмахнул огромными крыльями с когтями на концах и легко полетел к автомобилю.

Приблизившись примерно на пять метров, посмотрел Борису в левый висок. Он был в поту: сказывалась болезнь. А присутствие демона рядом - это очень серьёзно. Бориса просто бросило в пот, и закружилась голова. Луидо решил действовать. Он рванул, метясь в бок машины всем своим корпусом.

И как только эта решимость в нём возникла, Ясон рубиновой молнией метнулся вперёд и оказался между машиной и Луидо. И в тот момент, когда Луидо должен был столкнуть машину в кювет, его отбросило в сторону, как от резиновой стены, да ещё и подпалило кожу на крыльях и руках. Но часть удара всё же пришлась на авто. Москвич дёрнулся вправо, но дороги не потерял и тут же выровнял курс.

"Ну и ветер сегодня!" - подумал Борис. А ведь даже признаков ветреной погоды не было видно.

Ясон победно и спокойно взмыл вверх. Ошмётки кожи демона сгорали на его серебряных доспехах. Сам демон парил в нескольких километрах далее, в бешенстве скуля от боли: чистота огненных стражей (а тем более их Глав) действует на обитателей низших сфер как горячие белые угли и надолго оставляет следы на шкуре.

Аргуаз мысленно поаплодировал глупости Луидо. Вот уж действительно - цирк устроил. Было же ясно с самого начала, что парня охраняют. Но свою лепту глупый демон всё же внёс. Своим присутствием он ещё больше ослабил Бориса, и теперь внушать ему что-то будет ещё легче. Подъезжая к городу, Борис вдруг обнаружил, что ему стало гораздо хуже. Он практически терял сознание от слабости, взгляд уже не был способен удерживать дорогу.

Борис остановился на обочине. Холодный пот струился по спине и глазам; высокой температуры, скорее всего не было, но бил мелкий озноб. Сознание погружалось в какую-то бездну...

Даже не заглушив двигателя, Борис провалился в сон.

Господин Луидо, глядя, как душа покидает тело Бориса, устремился за ним. Существуют области вне мира людей, где душа реально существует, а не только предполагается умами, не очень знакомыми с Космосом. Существуют жители тех областей, которые действительно живут там, и общаются друг с другом.

Обычно области отделены друг от друга и Стражи охраняют входы. Но бывает так, что чистая область подвергается нападению из низших сфер, да так, что Стражи не могут сдержать напор, и чёрная масса уродливых душ прорывается сквозь их ряды, рождая хаос по пути. Борискина душа проявилась в своём мире, чистом и красивом, но ярость Луидо не знала границ, и тут же, на границе между нижними мирами и этим появилось войско, много превышающее то, что стояло и охраняло. Как зловонная река прорвались они там, где их никто не ждал. И стали затапливать и разрушать и порождать злодейство.

Луидо не оставлял Бориса ни в этом мире ни в том.

Миллионы ангелов мрака поднялись в воздух и стало темно от того, что не стало видно солнца.

Миллионы стрел были выпущены туда, где Борискина душа обреталась - и некоторые стрелы зацепили его и даже поранили. Надо было срочно искать убежища. Среди черноты и пожаров чистота небесная стала как грязное окно.

Стражи умножилась подходящим подкреплением и стали уже теснить неприятеля, тем более, что те не столько сражались, сколько Борискину душу искали. И летели стрелы и вспарывали воздух, и ранили и порывали одежды и кровили тело...

В отчаянии душа Бориса заметалась как раненая птица. И так лишённая сил, она потеряла последние и, упрятавшись за деревом, ждала своей участи.

Бывает так, что проснувшись поутру, человече уже не свой вовсе. А бывает что и не человек. Так потому, что души и в том мире имеют ранения и смерть, и пленения и все ужасы войны.

На то и рассчитывал Луидо - навредить, загнать, поранить и может быть даже пленить. Душа Бориса стала поскуливать от отчаяния: раны обескровили, тьма загнала и нет куда деться... И так забившись, стала звать Серафима:

-Серафимушка, миленький! Приди ко мне, отыщи меня... спаси меня... Душа, что ребёнок и мало кто имеет душу сильную настолько, чтобы и себя могла защищать и других. Всё больше дети, даже талантливые и способные, но дети...

Так и Борискина душа - как дитя малое и неразумное сидела и молила, обливаясь слезами и кровью.

Луидо уже чуял ноздрями её кровь, уже выдыхал запах, которым желал упиться. Вся тёмная армия держала сейчас натиск Стражей, которых становилось всё больше. А души Борискиной время таяло на глазах. Кто-то прошелестел рядом. Душа замерла и, перестав всхлипывать, прислушалась... вроде ничего.

И тут чёрная фигура выросла над душой Борискиной во весь рост и развернула огромные чешуйчатые крылья, ужасным злобным воплем наполнив воздух.

Луидо ликовал: он нашёл мальчишку! Теперь они так просто от него не отделаются, как пить дать растревожит он этот улей святош!

Серафим появился неожиданно, как из воздуха.

Он стал рядом с парализованной ужасом душой Бориса и просто так по- отечески положил руку ей на плечо.

От тепла человечьего душа как-то обмякла и заплакала, как плачут дети только.

Луидо не верил своим глазам: какой-то сморчок с ноготок, ростом раза в три ниже его стоит между ним. Главой тёмного войска, только что заполонившим светлый мир - и его жертвой! На мгновение он даже не знал, что делать с этим - так это было неожиданно.

А старичок тем временем поднял глаза на тёмную громаду демона и смиренно произнёс:

-Отойди, гадина. Хватит ужо...

От этой наглости Господин Луидо просто обезумел и в ярости своей размахнулся и палицей своей кручёной-заговоренной со всего размаху нанёс сокрушительный удар по старичку и ребёнку...

Но не успела палица коснуться головы старика, как и Луидо и его ближайшее окружение и палица (уже в куски разлетевшаяся) оказались далече - так что и не сыскать. А место то осветилось белым светом, спокойно так тающим в восстановленной чистоте пространства...

Душа Борискина от такого стала очень удивлённой, и, подняв глаза, промолвила только:

- Ужо ты их, дедушко...

- Та пусть похаживают другими тропками...

Борис проснулся в поту. Температура достигнув предела стала опускаться. В душе был одновременно ужас и тихая радость.

От такого необычного сочетания Борис даже оторопел.

"Бывает же такое" - только и подумал он, сел поудобнее, и с появившимися силами поехал дальше.

Въезжая в город, Борис чувствовал себя много лучше.

"Наверное, сон помог".

Какими-то осколками сновидения всплывало в памяти.

Помнил сильный свет, ужас и нежность.

Пытаясь разобраться с отголосками чувств, он стал нащупывать образы тех с кем сон его столкнул.

Может быть болезнь обострила чувства или усталость заслонила собой ум, но образы сновидения стали гораздо более яркими чем когда-либо в жизни. Вот чёрный ангел мрака, полный ненависти. "А разве такие бывают?" - пронеслось в голове у Бориса.

Вот старец неприметный, но полный мудрости и чистоты такой что все демоны разлетаются от него и близко подойти не могут... от этого образа веело такой любовью, что Борис обомлел. Как можно любить того кого знаешь лишь во сне и любить сильнее чем тех кого знаешь в реальности?

Но что такое реальность?

Эти чувства и мысли столь наполнили его, что болезнь отошла на второй план.

Руки сами рулили в сторону работы, мозг сам справлялся с управлением машиной, в то время как всё сознание полыхало этими воспоминаниями и размышлениями.

Образ старца стал столь сильным и ярким, что и сама жизнь Борискина показалась ему менее реальной.

Он понял вдруг, что мудрость старца - это больше чем просто чувство... это как небо, как воздух, как земли и воды... он понял, что мудрость много выше них, потому что мудрость может существовать без вод и земель и небес, а земли и воды и небеса без мудрости существовать не могут потому что когда-то были созданы ею, она - их первооснова и не мудрость даже, а то неуловимое что делает мудрость мудростью и направляет ход развития земель и вод и небес... в таком потрясённом состоянии, объятый пламенем Озарения Борис и не заметил, как огромный КАМАЗ на полной скорости выскочил на встречную полосу, прям перед ним...

Слуги Господина Луидо судорожно искали в городе среди людей тех медиумов, которыми можно повелевать как марионетками. К счастью для людей, среди них таких одержимых почти и нет. Но это "почти" говорит о многом.

Конечно же, самые опасные изолированы. Кто-то по ярости одержателя совершал преступления и попал в тюрьму.

Кто-то не выдержал напора и сошёл с ума, попав в соответствующее медицинское учреждение.

Кто-то от такого "соседства" со злобными разумами астрального мира просто спился и уже не способен на какие-то действия по причине явной деградации ума и тела.

Но высшие демоны всегда имеют про запас парочку-другую одержимых, тихих и незлобливых, но подвластных их злобной воле.

Один такой, как раз по делам своей работы управлял грузовиком как раз на той дороге, где Борис ехал.

Вот его и направила злая воля, чтобы Борискину жизнь пресечь. В тот самый момент, когда ненависть вдруг вспенилась в мозгу водителя КАМАЗа и он решил убить всех до кого может дотянуться - Серафим облёк Бориса своей любовью так, что вся аура подопечного осветилась огнём Серафимового свойства.

Борис получил Озарение и Защиту, и потому когда КАМАЗ на полной скорости подмял под себя "Москвич", потрясённый Знанием о Серафиме Борис даже и не понял что с ним произошло. Он просто потерял сознание от удара, превратившего легковушку в груду металла.

Душа не вышла из тела Бориса и не стояла рядом, как бывает, когда смерть накрывает своим пологом. Он просто спал.

Три часа спасатели выковыривали тело Бориса из покорёженного автомобиля.

Металл "москвича" так плотно сковал Борискино тело, что казалось совершенно невероятным, почему этот человек не просто живой и дышит - а совершенно не имеет кровопотерь и даже существенных ран, внутренних кровотечений.

Осматривающие его врачи говорили про себя, что он просто в рубашке родился, но боялись такое сказать вслух до полного медосмотра - "чтобы не сглазить".

А между тем он действительно в момент удара был как бы в рубашке: металл всюду облёк его, но, ни разу нигде не проник вовнутрь, и даже не сломал ни одной кости. Сотрясение мозга и глубокий сон - вот и всё... И когда его всё-таки достали из машины, он мирно спал. Глубоко, не просыпаясь, со сновидениями красочными и удивительными, о которых после пробуждения помнил хорошо и рассказывал врачам, его и осматривающим.

Он не видел, во что превратилась его машина - да и не говорили ему, чтобы не травмировать психику, которая явно пребывала в состоянии шока - так думали врачи.

На самом деле последствия Озарения были такие, что никаких, вообще никаких последствий для тела и психики авария не оставила. Как если бы он просто шёл, поскользнулся, упал, потерял сознание, очнулся... и даже гипс накладывать не надо - не на что. Всё тело цело.

Пробуждение Бориса.

Сладкий сон не был забытьём. Первые моменты просыпания дали такой приток счастья, что в нём можно было просто захлебнуться. Светлое, залитое светом, удивительное как детские мечты - всё это как-то заглушило боль от ощущения избитого, всего в ушибах тела. Действительно, живого места на нём не было - один сплошной ушиб с сильными гематомами и ссадинами.

Озабоченное лицо шефа – первое, что он увидел:

-Борис Вениаминович, голубчик, боже мой, как же так! Что же вы так умудрились!

Немного поведя головой и вскрикнув от боли, Борис недоумённо повёл бровями:

-А что, собственно говоря, произошло?

-Как, вы не знаете? Да вы ...

Шеф был явно сильно взволнован. Борис ничего не помнил. Он только что был в океане счастья и света, и теперь пытался понять, почему шеф хлопочет над ним курица-наседка и почему боль волнами разливается по телу. "И вообще, где это я?"

-И вообще, где это я?

-Ну как где? У нас, вы не узнаёте?

Поворот головы дался с трудом. В шее как будто бы забыли смазать болты и мышцы сделали из дерева...

-А почему?

-Ну, вы же в аварию попали!

И тут на Бориса нахлынули воспоминания.

И появившийся вдруг, откуда ни возьмись, прям в центре города грузовик, на встречке прям перед ним. И как уворачивался, подставляя правый бок, и как металл хрустел и стёкла сыпались. И как люди кричали на тротуаре, истошно и громко. И как свет стал тьмой... и сны - яркие и удивительные... какие-то бабочки на полях с огромными такими цветами...

-Цветы были такие красивые...

-Боже, Борис Вениаминович, вы же бредите! Сестра, несите сюда...

-Нет, не надо, это я сон вспомнил...

-Ну, надо же, у него тут такое, а он про сны какие-то говорит! Вы понимаете, вы меня видите?

Вся эта суета и боль от каждой клеточки тела изрядно вымотала Бориса, и он захотел только одного - спать.

-Спать... можно?

Не дождавшись ответа, он отключился.

Сеньор Аргуаз стоял в стороне и смотрел, как сознание покинуло Бориса. "Вот уж не повезло. Только он выдохся на дороге, и тут этот глупец Луидо. Ну, надо же было такую глупость сморозить! Ведь ясно же было, что так ему только услугу сделает. Ну, где у этого демона ум? Неужели он только яростью думает?"

Мысли текли, не вызывая ярости или растерянности. Аргуаз был слишком умён и хладнокровен, чтобы отвлекаться по пустякам. В конце концов, пока Микацо (как Аргуаз называл Бориса) не пройдёт испытаний, его не пустят дальше. С другой стороны, затягивать тоже смысла не было - его могут передать другому, а это удар, так сказать, по профессиональной этике ну и всё такое...

А душа Бориса уже плыла на облаках счастья, которое ещё не успело развеяться пробуждением в больнице.

И снова Борискина душа в чистоте.

Как летний дождь приносит очищение и озон, так же точно Озарение осветило все миры, куда душа Бориса могла придти. Ей стало всюду светло. А может тот свет исходил от самой души, и тем и освещала себе путь? Как знать... но стало много светлее.

Ступая по траве, душа удивлённо смотрела, как сквозь зелень многоцветья проступает белый чистый свет, мягкий и пушистый как снег, но всё же ласковый и удивительно приятный.

Вдали стала видна удивительная гора, ещё больше окутанная этим белым светящимся туманом, который не был туманом, потому что воздух был прозрачен как никогда.

На самой вершине этого большого холма стояло нечто вроде большого здания, мощного и вместе с тем лёгкого. Туда влекло.

Душа вспорхнула и... тут же оказалась там, где её уже ждали.

Вход в здание был огромным, и веяло оттуда счастьем...

Здесь не было зим и оттого не надо было греться.

Здесь всюду был свет, а потому не было нужды в окнах и светильнях.

Здесь не было врагов, а потому не было врат, которые бы надо было запирать.

Это другой мир, чистый и ... сильный.

В глубине здания ярко засиял свет.

-Ты пришёл...

Лаской обдало такой, что душа замерла и затрепетала в ответ.

Говорившая продолжила:

-Ты так долго шёл...

Счастье брызнуло в груди взрывом и растеклось по телу, и свет вокруг стал ярче.

Свечение впереди стало не таким пронзительным и в нём стала угадываться женская фигура необычной красоты, причём нельзя было сказать в чём она красива – казалось, вся атмосфера вокруг неё была заполнена изяществом и утончённостью, каким-то неземным цветением и тончайшим ароматом неизведанных цветов...

Душа поняла вдруг, что именно этой встречи она всю жизнь и ждала. И даже наверное не жизнь, а жизни, и что все лишения, все страдания и потери - все они лишь закаляли её для того, чтобы эта встреча могла бы произойти и даже больше того - душа поняла, что если бы надо было ещё раз перестрадать, то согласна была бы множество жизней страдать ради того, чтобы эта встреча могла бы повториться. И дело не в том, что это Прекрасное Существо было столь красиво. Дело в том, что в её присутствии Борискина душа поняла, что, наконец, обрела свой дом, обрела себя, обрела мир и счастье такое что выразить его какими-то земными словами не было никакой возможности...

В этом счастье душа забыла, кто она сама есть, и что можно говорить - тоже забыла...

Тут кто-то за руку тронул.

То был Серафимушка:

-Ты бы поприветствовал Матушку...

Душа в благости и милости великой склонилось, глаз от Матушки не отрывая, промолвила:

-Как же долго я шёл...

Та, едва сквозь свет видная, ответствовала:

-Ко мне всяко долго идти. Но уж пришедши не уходят.

-Да, Матушка...

Она повернула голову к Серафиму:

-Уж ты и отвадил глупых. Любо-дорого было посмотреть.

-Так тож глупые - оттого ж и отвадил. Были б разумны - сами ушли б. Матушка продолжала:

-И Борисушку хорошо привёл. Благодарствую.

Серафим поклонился:

-Так тож Матушка и я тебе благодарствую. Без тебя то как?

-И то хорошо.

Казалось, что самый мир наполнился благостью от этой беседы, да так что в простоте тех слов была такая мудрость, что название ей можно было дать только - нечеловечья. Душа смотрела во все глаза и слушала, как общается Матушка и сын её Серафим - в великом изумлении. А беседа тем временем к концу подходила. Матушка молвила:

-Ну, раз показал дорогу, то и веди по ней.

-Дак неразумен ещё, пропадёт один... со мной-то оно сподручнее...

-Вот и хорошо. А теперь идите, многие лета вам хаживать, а всё не находитесь...

Снова луг, залитый светом и небо - светлое-светлое, как будто бы из света залитое. И счастье, каких не бывает.

-А как же так, дедушко? Пошто она такая?

-Так тоже Матушка всей земли.

-И что земля, вся её?

-И воды.

-И воды тож её?

-И небо. Она вся и всюду такая

-А что ж я не знал?

-Так никто же не знает, а живут...

-А как живут-то не знаючи?

-Так вот и маются...

-А что ж маются? Узнали б вот, и маяться не стали бы...

-Так кто ж скажет?

-Ну как кто? Кто знает!

-Ну, так ты и скажи.

-И скажу! Деда, вот скажу! Как о таком умолчать?

Ничего не ответил Серафим. А только улыбнулся и погладил душу по голове.

И так стало сладко от того касания...

Тут Борис и проснулся.

Проснулся со всем знанием того, где он был, с кем говорил, что обещал и главное - во всём том знании и счастье в каком во сне пребывал. "Нет, это был не сон! Что угодно, но не сон! Эта была жизнь, намного более реальная, чем эта, куда вернулся!".

Ощущение реальности яркой, в сотни раз более реальной, чем реальность его дней настолько ошеломила Бориса, что он даже не знал сперва, что и делать ему.

Постепенно яркость стала отпускать, сглаживаться, но ощущение чистоты небесной всё ещё пребывало в нём - как чистый воздух, что вдохнул. Эта Встреча безусловно переменила всего его. Он и представить себе не мог, что можно так ярко жить и так чисто чувствовать. "Это Новая Жизнь" - только и думалось ему.

Беседы со старцами

Что это за беседы?

А это я сегодня днём с теми чудными старцами беседовал, о которых уже говорил, помнишь?

Вот о них:

Представь себе обитель в глухом лесу где-нибудь далеко за уральскими горами, в предгорьях Саян. Представь себе, что живут там настоящие святые, от которых вечерами свет сильнее лунного, что читают они в кельях без лучины - освещая страницы святых писаний светом своих ликов. Представь себе, что речи их смиренномудры, и каждое слово трогает сердце, как живою рукой, так что в конце беседы сердце как бы устаёт от напряжения.

И вот, ты знаешь об этой обители и хранишь это знание в тайне.

Но вот встречаются тебе люди, и кто-то из них дерзает не меньше твоего. Утаишь знание об обители?

Достойное требует к себе особого отношения.

Ты будешь таить сведения об обители от недостойных рук, но верным ты произнесёшь слово сокровенное, потому что сокрыто оно для них.

Так и наша Обитель. Храни её от ворогов, но верным не таи.

Общение проходит за секунды, а слова помнишь долго, даже не слова, а легкокрылые птицы слов.

А то, что красиво - да, там красота не такая. Суровая и мудрая. И светом дарит. Здесь такой не знают.

Я там живу, а здесь рассказываю

Да и мало ли где я бываю?

Для окрылённого духа нет преград

• • •

О мудрости, умствовании и сердечном горении

Приведу одну беседу с очень мудрым человеком.

- Мудрость непостижима для профанов. Глядя на мудрого, они могут видеть глупость. А глядя на умствующего - думать, что это мудрость.

А потому профаны никогда не будут мерилом мудрости.

Мудрость - как воздух. Она бесцветна и без запаха, её не отделить от сущего. Слова мудрости воспринимаемы ухом, а суть мудрости - духом. А потому, у кого дух не спит, тот и узрит мудрость небесную. Кто же дух свой не пробудил, тот мудрости и не познает.

- Но как говорить с людьми о мудрости?

- А будь прозорлив и умей прежде всего отделять людей, в ком дух от всех иных. Те, в ком дух есть, сразу почуют тебя и мудрость твою.

Те, в ком дух спит или мертвенен, пройдут мимо. Да ты их и не суди, просто оставь. Не ко времени им о мудрости думать. Святоотеческие старцы говорили, что кто о земном печётся, тот о небесной мудрости не услышит. Пусть забавляются земным уделом.

- Но скажи, разве мудрость не нужна людям?

- Но кто же сказал, что не нужна? Нужна, но не всем.

- Прости за наивный вопрос, но зачем? Зачем мудрость нужна одним и не нужна другим?

- Ох-то ты всё знать-то хочешь. Следствия мудрости на земле более к слезам, а вот на Небе - к радости. Не для земли мудрость, но для Небес.

- А это как?

- Ну как-как. Сам что ль не знаешь как? Мудрый всё видит, но люди того не знают, что у него как на ладошке. А значенья его слова для них не имеют, тако и гляди - обсмеют. Мудрый всяко печалится о людской неразумности. Вот и к слезам. Но на Небесах ему всяко благоволят, и ангелы поют ему песнопения, и почёт и уважение, и вход во все дома божии, что есть.

- Так о том же и Евангилея все, разве нет?

- Так-то оно так, да кто ж их понимает? Вот бубнят, а слов не разумеют вовсе. А ты ж посмотри, в небесной мудрости пребываючи писались те строфы, и кто в себе дух имеет, умудряется через них, как по росе утренней ходящий ноги-то промокает. А бывает и так, что и ценят, и понимают, да не прикипают сердцем-то, а от того ещё более печали.

- Но почему, отче? Казалось бы, если кто не понял - тот дурак, а кто понял - тот уж и не совсем...

- А вот и не твоя правда. Если не понял, то и спросу нет никакого. А ежели понял, но сердцем не возгорелся - так и есть уже с кого спросить. Не для разумения слова божии, а для сердечного о них возгорения.

- Но что тем, кто услышал, а не возгорелся?

- Так те хуже грешников, и страдают на небесах самой утончённой болью. Огонь в душу принявши, но им не возгоревшись - какие же они люди-то? Так, головешки сгоревшие.

- Так что, каждый, услышавший слова мудрости рискует сгореть от них?

- А то как же? Не для ленности и умствований мудрости дана, и слова божии не для умом принятия. Но для горения сердечного, одно оно и есть. Вот если тебе целковый дадут для деток малых, а ты на карусель для себя потратишься - какой тебе будет разгон? То-то и оно. То, что дано для сердечных горений для ума использовано быть не может. Преступление это.

- Так я совсем запутался, кому давать, а кому не давать... а может и вовсе не давать, пока не покажется знак божий, что дать можно?

- Эка ты сказал. Где ж оно видано было, чтобы знак божий на грешников исходил? Те, кто за мудростью приходят – одно грешники. Да вон и Христос грешников жаловал. Из них, грешников, самые чистые святые получаются, вона как. Нет, давать надо. Кто лукаво возьмёт - с того боженька сам и спросит. Ну а кто в саму душу примет и как костёр засветит - тому радость и ангелов пение на небесах. А бывает, что и не только на небесах, а тут слышно. Но ты не серчай, удумай такую думку. Если к тебе придёт о мудрости просить - каким словом первым встретишь?

- Ну не знаю...

- Тот-то и оно. Не знаешь. Ежели сердце говорит, оно завсегда знает, а потому сердешным словом встречай. Эх ты, обормот. Ну да ладно на сегодня, ступай, в другой раз приходи, когда что будет спросить дельного.

• • •

О двух видах радости

Хорошо, поговорим о радости.

Спросил Старцев.

Ответили.

-Радость бывает о двух огнях.

Один - огонь ветхого человека, кто родился и умрёт.

Другой - от вечного человека. Этот не рождается, не умирает, но смотрит на тебя и познаёт.

Бывает, что ветхий человечишка и не знает вовсе о нём, о вечном-то. Таких много. И голоса его не слышут, и поступают как лошадь хвостом махнёт, и добросердечие для них пустой звук, да и сами как хворостина - переломишь, ан из неё только сухой треск и идёт. Такие когда приходят сюда - как серые тени, и нет им радости и нет им света. Сумрачно жили при жизни, и темно для них всюду, куда не ступят. Печальники - так зовём мы их. Откуда ж у них-то радость будет? Так, всякие земные удовольствия. Да здесь их нет Удовольствий,вот и печалуются, горюют.

Но чистая радость - как вода родниковая. Ты что смотришь, что пьёшь - одно: чистота. Вот скажи, ти знаешь ты радость чистую?

-Ну конечно же знаю!

-То-то и оно! Знаешь! А то как не знать? От того мы с тобой и беседуем, что радостью о Небесах пришёл, радостью о святых можешь слушать. Без радости-то на небе куда деться? Всюду она. Бывает тихая, престольная. Бывает громкая, колокольная. Бывает о друге, сердешная. Всякая радость бывает. Вот сколько святых есть, и сколько часов в их жизнях отмерено, столько радостей и бывает. Не могут понять люди, что радость в чистом сердце совсем иная, другого голоса пения. Как бывает поёт человече, а нечисто на душе, так и песню хорошую поганит. А бывает, мальчонка малый в хорах запоёт, да так чисто, так ладно! Вот чистота-то где из самой души идёт... вона как я тебе рассказал... Радостью держится мир, так и упомни. А без радости чистой и мира-то нет. Так, одни тени... Ну, бывай, поклон лавре Сергиевой отмерь, да поглубже, не ленись. Не то дело, что б себя жалеть. Ступай.

Ну вот вроде и рассказал старче о Радости. Думаю, поймёшь.

• • •

- Старче, скажи, как люди к мудрости хотящие придти приблизиться к ней могут?

- Экий ты шустрый... вот так вот - захотели мудрости и всё тут?

- Ну да, это же хорошо...

- А вот и нет. Если хочет кто, тот о мудрости молит. А кто говорит, тот не хочет. Отличай любопытствующих от просящих. Истинно просящие будут стоять у дома твоего и днём и ночью, и будут принимать все невзгоды с улыбкой, лишь бы слово мудрости услышать. Таких и примечай. Им и дать можно и стыда не будет, а коли услышат, что рано слышать им, не возопиют, а смиренно отойдут, дабы не мешать свершать непостижимому для их разумов.

Любопытствующие же - те как мухи: и много их, и звон в ушах уже стоит, а пустое всё, и слово мудрости сказанное засидят, пообтрепят, да и забудут. А потому, отличай любопытствующих от молящих.

- Но как же быть, если слово мудрое в толпе произнесено, старче?

- А тож не очень-то и хорошо. Если будет хоть один понявший - тогда куда ни шло. Слово мудрое - то сила. И в толпу немую обращённое и толпу не возжегшее, жжёт сказавшего, и обратятся все и разорвут его, потому как сила слова Мудрого охранена должна быть.

Если же хоть один услышавший поймёт его и проникнется им, то сила вся в него перейдёт и даже если тебя растерзают, то не зря и на небесах тебе ангелы песни будут петь - такова сила Слова мудрого в миру.

Не всё то слово мудрое, что сказано среди толпы силу имеет. Но лишь понятое хотя бы кем-то.

Ищи, ищи тех, кто поймёт и не бросай зовов бездумно.

- Так получается, старче, что слово-то мудрое и поднимает мудрость в душе слушающих?

- Получается, что да. Как тысячу свечей можно от одной возжечь ничем её не умалив, так и мудрость может в тысячи сердце перейти, а в тебе не убудет. Почему так? Такова природа огня, не забывай. Но если кто мудрость сыскать хочет - пусть ищет ту свечу, от которой свою зажгёт. От ветра да от воды свечи не зажигают, но от огня.

- Получается, старче, что мудрость есть огонь и передаётся от одного к другому?

- Истинно так, ты понял.

А теперь иди, пора уже...

• • •

- Старче, но как человече может мудрость узнать? Ну вот приходит, что-то говорит, ну хочет, вижу что хочет...

- Уже говорил тебе - чтобы мудрость вошла в разум, нужно место ей там. Ну вот смотри - помнишь, Христос ходил меж людей и многие к нему тогда обращались? Видели они в нём мудреца?

- Не все, старче...

- О, то-то и оно. Не все. А скажи мне, те, кто не видели - они потом увидели?

- Да вроде нет.

- Нет... а те, что видели мудрость в нём - те и потом видели?

- Ну да...

- Так вот, любимче мой, чтобы видеть мудрость, нужно иметь зачаток её в себе! Кто имеет зерно мудрости в сердце своём - тот и без слов видит, что мудрость перед ним. А кто не имеет и малого, с горчишное зёрнышко в сердце своём - тот как ни бейся, мудрости не заметит, хотя бы и сам Христос с ним разговаривал.

- Старче, но бывает, что человек и книги мудрые читает, и мудрость вычленяет в них и знает её, а мудреца не признаёт - как быть тогда?

- Бывает и такое. Но...как мудрость - огонь, так и узнавание мудрости - не ума дело, но огня. Как возгорается сухое дерево в огне, так и сердце, к мудрому склонное, возгорается, едва мудрое рядом оказывается. Не избирает человек, что мудрое а что нет, но мгновенно проникает и возгорается мудрым, потому и говорят - что от земли - то людское, а что мудрое - то от небес. Могут и книжки разные знать, и буквы умно составлять, ан мудрости не узнавать. Огонь, только огонь, сердечное горение и возгорание мурость узнаёт. Кто умствует и соразмеряет - мудрость или не мудрость... - тот мудрости и не знает... ну иди, ступай, подумай малёхо, авось и помогут тебе мои советы...

• • •

-А бывает и иная крайность.

Бывает так, что мудрости достигший да и откажется от мира и от сует и не станет говорить людям.

Оно то и понятно - им что говори, что не говори... редки те, кто поймут и не отнимут времени и сил напрасно...

Но прокисает мудрость без деяний.

Усвой это.

Мудрый ежели не терпелив и не заботлив о чадах божих, то и боженька не терпелив к нему и не заботлив о нём, а потому жалеючи о глупых и горделивых, не забывай и им путь осветить...

-Ученики тайноведения называли себя учениками мудрости. Почему?

-Удивителен Закон: кто о мудрости возгорится, в том Дух сам совершает нужные движения и не надобно уж самому печься о себе. Способность постижения Небес сама раскрывается когда о мудрости есть горение.

Потому и славословили отцы ветхозаветные мудрость как первейшее средство на божиих путях.

-Но что есть Дух и что есть мудрость и что есть они друг к другу?

-А того не ведаешь, что как дитя перенимает отчий образ, так и мудрость Небесная - дитя Духа.

-Тогда Учение Христа, обращавшее людей к возможностям Духа учит Мудрости?

Не всё то Дух, что мудрость.

И не всё то мудрость, что Дух

-Это как?

-Бывает мудрость земная и бывает небесная.

Земная - от земли и Дух не знает.

Небесная - всегда от Духа.

Но бывает и ещё выше.

Бывает и Дух без мудрости, но сам по себе.

-Ты говоришь удивительные вещи, Отче...

-А то ж ты молод да многого не знаешь.

-Но как Дух без мудрости?

-Но и отец не всегда с сыном ходит...

-Ну ладно, это можно как-то понять, но как может быть мудрость выше мудрости Небесной?

-А то ж не только сферы земли, тако есть и сферы иных миров, и там мудрость своя, не земного свойства...

-Слышал я, Отче, об иных мирах, но что скажешь о мудрости их?

-А то и скажу, что иным чутьё говорит, когда мороз или когда вьюга будет. Тако и мне говорит, какова та мудрости и что отлична от нашенской. Да не похожа вовсе, хоть и название одно, а скажешь - "ангелов хор неземной" да и вспомнишь как слышал - и понимаешь, что не такая их мудрость...

-Но разве сферы божии не заселены ангелами и не поют они славословие на все лады?

-Лады-то да, но таки различны они. Те, что от земли к небу идут, поют песни мудрости, десь услышанной.

Но те, что от небес к земле идут, когда по земле их нога да не ступала - те песни иные строют, да на нашенские не похожие. И не хуже и не сказать, что много лучше, просто иные. На то и Слава Господа, что во всех мирах нет похожих и как много их, так много и песен и городов - и все различны, так и прекрасны... ну да поймёшь потом.

• • •

-Ведь как бывает - и сам хорош, и ко Господу вопрошает, а настоящего огня и нет.

-Но почему так? Ведь кажется - если хочет человек небесного огня, так почему не дать?

-То-то и оно, не всем горные обители открыты. А от того, что медленно растёт душа, очень медленно.

-Но вот возжелал человек Господних даров, и продолжает и молит и денно и нощно возгорает душу свою, а когда огонь Господень сам нисходит?

-Так на то и Господь, что Он Сам решает, не человека то рвение, что огонь возжигает.

-Это как?

-Как бывают потоки воздушне в небесах и потоки водные в реках и редко пересекаются они, так бывает, что воля человечья не сходится со рвением душевным. Бывает, что и душа чиста и ко богу стремится, а человек погружен в жизнь суетную и голоса души не слышит. А бывает, что и душа неглубокая и огня в ней не бывает, а всё молится и молится как истукан, будто из половиц лбом искру высечь хочет. Не то моления из божих домов огонь привлекают, но огонь собственный должен быть возгоремши и оттого к себе собрата с небес да привлекаючи.

-Но как-то несправедливо получается. И многие молятся, и огня божего не имеют - потому что до того у них своего не было что ли?

-Да и не просто своего огня, а божему огню подобного.

-Получается, что дабы огня небесного на душу свою сподобиться, надобно огонь небесный уже в душе иметь?

-А то?

-Но где ж его до того взять-то???

-А то не все в жизнь приходят с душою пустою. Бывает, что и рождаются с душой уже богатою. А бывает, что бедный онём восхититься об огне у мудрого человека божего, да и переймёт огонь из его души, как свечу от свечи возжигат.

-А что душа, огонь отдавшая, останется что у неё?

-Огонь небесный не убывает, и ежели поделился кто, так тут же и восполняет ему боженька да сторицей. То божия щедрость. А потому не те огни велики, кому боженька даровал, но те, кто у боженьки много раз сторицею был одарен.

-Получается, что премного отдавшие премного и владеют?

-А как же? И в чём была бы милость божия, ежели давать всем кто попросит? То светлые труды дают огню снизойти, когда одна душа другой огонь-то и дарит.

-Получается, что дарующий делает так, что здесь на земле больше божего огня становится? Так своё ли он дарует?

-Так и бывает, что кто много даёт так быстро получает взамен от боженьки, что не успевает он его становится собственным, а всё божим. Так и говорим: "божий человек".

-И получается, что такой дающий уже и не свой огонь отдаёт, но божий в чистом виде? Но как он понимает, что то не свой огонь даёт, но Господень? Что он чувствует?

-А то и чувствует, что снисходит на него, как бы кто говорит и не вместо него, но вместе с ним, да так красиво, что люди диву даются. Так и есть - божий человек, кто вместе с господом трудится, а не кто ко Господу молится.

-Но разве молится не нужно?

-Ну представь себе, любимче мой, что тебя в гости зовут. Вот ты пришёл. Будут ли тебя звать?

-Нет, зачем, я же пришёл уже...

-Так и боженьку когда молитвой зовут, так и ждут, что придёт. Но когда и пришёл уже и утруждается с тобою вместе, зачем звать-то? На то и труды божии, что не всяк может их понять, а понявший уже и не делает ничего другого, как только со-трудится со Господом.

-Но как он с Господом сотруждая Господа понимает и видит?

-Так не видит Господа, тот за спиной стоит и правит речь. Да так, что та рекой льётся и души услаждает, как если бы в раю человече оказался. То действие мудрости божей в миру. К тому и стремимся.

-Отче, отчего троица так зовётся? Кто те три и почему их три, а не четыре или пять или не два?

-Так сам как думаешь?

-То я не думаю, думаю конечно. Ну вот с Богом отцом всё ясно. Он и есть. И с сыном тоже вроде как всё понятно. Христос и есть Христос. Но Дух святый... пошто он и почему боле нет никого?

-Ты не торопись. С Богом-то Отцом так ли ясно тебе?

-Ну а что тут непонятного? Сидит себе на небе, всем заправляет...

-Так ли и заправляет?

-А то нет?

-Ну вот корова твоя в прошлом годе в болоте пропала - так то Боженька её сгинул?

-Та не... ну как же он мог, она ж кормилица была у целого семейства, он жеж не супостат, шоб людей голодом мучить... она сама дурна была, та в болота и попёрлась...

-Значь, не всем Боженька заправлят?

-Ну и скажешь тож...

-Ну а с Христом-то тебе что ясно?

-Ну тож всё в Библии написано...

-То слово всё мёртвое, а понимание должно быть живое. Как же ты из мёртвого живое сделать думаешь?

-... а разве так быват?

-Ещё как быват. Ну так как?

-А то и не знаю...

-Ну вот как узнаешь, так и приходи.

-Старче, умучил тебя мой младшенький?

-Одно слово, глуп.

-Так тож дитё ещё

-Как топориком-то орудовать он уже не дитё... ну с чем пришёл?

-Так всё про троицу, Батюшко.

-И что?

-Так не ясно.

-А что ясно?

-Да ничего.

-То-то и оно. Вот и младший твой не разумеет. Да ты не горюй. Не видал я того, кто бы разумел в этом.

-Это как???

-А вот и так. Даж очень учёные, даж очень святые - а всё одно - не разумеют. И пока спорют и скирды словес друг в друга кидают, Боженька не ближе к ним, чем Иерусалим небесный. А то дело - католики и православные тож по той же причине разошлись - от непонимания святой троицы.

-И правда?

-А то. Католики удумали, что Отец и Сын - одно во всём и стали Христа величать сын-отец. Оттого и пошла рознь, а от неё и головы полетели... а к Богу те умствования их не привели.

-А как правильно, батюшко?

-Так чтоб в истину ту проникнуть, мало быть умным или читающим. Важно святой евхаристии причаститься, святому Духу себя отдать и тогда серафимы сами тебе и расскажут. А уму та истина о троице святой не доступна. Потому и напрасно лбы морщат в напряжении понять. Не дано им.

-А мне дано?

-Так ежели сделаешь вс как велено тебе будет, так и узришь. Когда знаешь, что делаешь - так оно всегда и получается верно...

-Так что делать-то, батюшко?

-А точно решил-то, что знать хочешь?

-Так боле ничто меня уж и не прельщает, а только тайну троицы святой уразуметь...

-Ну тогда слушай.

• • •

-С чем пожаловал?

-Ото сделал я, светлый, как ты сказал.

-Так и говори.

-Даж и не знаю, с чего начать...

-А ты по порядку, как делал, так и говори.

-Ну сперва не ел седьмицу, а только пил. Ну и мучал меня голод. А как удумаю, ради дела какого терплю - так и переставал желать, и живот свой забывал... так второую седьмицу ел только хлеба краюху в день, но то уже не занимало. Молился по ночам. Ко сну клонило. Сильно клонило, батюшко. Но и тут памятование твоё о сильном и свтелом духе, что снизойти должен, помогал, и крепость моя жила. На седьмой вечор уже и радостно было идти на молитву ночную.

-Таки радость пришла?

-Да, батюшко, как ты и говорил, на седьмой вечор. А на пятнадцатый день поутру стал я умнОе делание творить. Ну уж скажу и нелёгкое это дело. Ум подчинить труднее всего оказалось. Три дня боролся я, да всё твои слова вспоминал, что радостно должно быть от трудов тех.

-И что, пришла радость?

-Пришла, батюшко, пришла. Да не то слово, а налетела. Как птица, другого и не сказать. Сперва малым пером коснулась. Затем уже и ветер вокруг подняла радости, а посли и не было кроме радости ничего. И тут как ты и сказал стал я о Троице думать. Помнил я, что не просить надобно о понимании, но держать в уме и всею кротостью не давать уму уйти в сторону. Долго. Ещё три дня стоял.

-И что, пришла к тебе троицева Тайна?

-О том можно говорить?

-Вижу, что пришла. Как ТАйна посещает, так и хранишь - как Тайну. И что ж спросить желаешь?

-Вопрос и есть и нет его вроде... а кто Она?

-Так ты понял?

-Я понял, что Она есть... но кто?

-Так то Дух святый...

-Но пошто Она более тех двух?

-Так то у Неё спроси...

-А как спросить? Когда ЗНАЕШЬ - так и нет вопросов-то... а как человеком опять воротишься, так и не помнишь уж...

-Но главное ту успел упомнить...

-Это да...

• • •

-Отче, я про Сына ещё спросить хотел. Так оно выходит, чудно это. Он и прост и непостижим и всё то одновременно. И неразумию моему смущение. Отчего так?

-А как простоту понимаешь?

-Так и видел я его таким - идёт и просто улыбается, и нет в нём величавости, как в царях и нет напыщенности как в Иегумене нашем, а всё сказать - прост и добр...

-Так то от труда.

-Это как?

-Та кто труд любит и всё норовит найти чем руки занять - тот и прост и не будет в нём горделивости такой, как в наших белоручках. От ленности и к труду презрения рождаются павы, но от Бога они далеки. Так и завещано нашими Отцами нам - "всяко трудится чтобы день каждый мозоли тёр". И ежели ты правилу тому следовать будешь, то и не постигнет тебя печальная участь наших святош, а только богопознание в мозолистые руки даётся.

-Вон оно как дивно... а непостижимость тогда как? Откуда она?

-Так кто в Боге пребыват, тот и неопстижим.

-Но почему, Отче?

-А такова природа Божия, чадо. Вот смотри - вот он огонь. А вот она вода. Ежели ты воду с огнём соеденишь, что получится?

-Так пар и только.

-И не будет огня, дурилко. Так и ум человечий - он другой природы, не божей.

-А как же божию постичь природу-то?

-А то не умом.

Так Сын-то, что ж, не умлом живёт, что в Боге?

-Вот ты и сказал...

-А как научиться-то, батюшко, не умом жить?

-На то и есть тебе таинство святого причащения к божиму писанию и к слову живому твоего наставника, чтобы воду твоего ума сделать маслом божественного разумения, чтоб не вода огонь гасила, но малсо огонь тот возжигало. И как трудно сделать из воды масло, так непросто твой ум свести подстать божему промыслу. Уразумел?

-Так ежели ж получится, так я смогу думы Христовы постигать?

-Не все, но что-то сможешь.

-И тогда я смогу и Боженьку непостижимого понять и к подолу его коснуться?

-А то ж?

- И тогда...

-О-то тебя понесло. Ты сперва скажи мне - непостижимая природа - она для всех непостижима?

-Ну да...

-Так вот пока ты как все, так и будешь только говорить, а дела божего не знать.

-А это как?

-Кто непостижимость одолел, тот к делам Божим доступ имеет, но то - Тайна...

• • •

-Старче, сдаётся мне, что ушед, молитвенные отцы и там свои молитвы ткут. Так?

-Так...

-А коли так, то и в местах особых там живут, и чинно и благодатно. Так?

-Так...

-А ты откуда ведаешь?

-Ведаю...

-А расскажи.

-Ну коль слушать охочь, таки слушай.

-Как от берега сонного отойдёшь, так и проси лодочника, чтобы вёз тихо и всё слушай, мимо каких берегов твоя лодочка идёт. Иные берега и тихи, да вздохи и стоны там. Иные и радостны, да суетны больно.

Жди тех берегов, что тИхи, да не пусты. Отож не будет святый и чистый о себе кричать и на земле, так и в тех краях, куда уходят тихо и ладно.

Сойди на берег да ступай в почтительности, потому как хотя и не видны они тебе, но ты им виден и ежели от суеты идёшь - так не найдёшь. Не люба им суета.

Как воздух бывает травами напоен, таки окрест тех мест напоен воздух, но молитвами. Ты воздух-то вдыхаешь, а молитва сама в тебе и рождается - значит, близко подошёл. Когда же свет мягкий будет от деревьев отходить, почти видна обитель Их. Держись чинно, как на вечерней, да памятуй обо мне, убогом - авось и прознают, от кого идёшь, и пустят тебя на свой двор.

Но сразу попасть не разумей - долго ходить будешь. Потом увидишь, что в трёх соснах плутал, а то тебя кругом-то поводят, да ежели признают, так и пустят, и сразу же дорогу найдёшь.

Как войдёшь, поклонись чинно до земли и каждому встречному, и каждой иконе и просто не уставай кланяться, уж лучше лишний раз почтить святого человека, чем не признать.

Да как посадят за стол и краюху хлеба с крынкой молока дадут - сразу не трогай, не показывай, что хочешь, а держи ответ.

Сперва сказывай, кто тебе о том месте рассказал.

После отчего придти решил, да слова всё простые ищи, не словоблудь.

А как слово держать кто будет - таки замирай, как заяц под травой, и шелохнуться боись, да жди, когда небесна Благодать в тебя войдёт. Вот тут и держись. Дома те божии не человечими руками сотворены и молчальники да святые не людской молвой вознесены, а думой божией. И что и что тесны стены для странствующего, то Свет божий не будет долго от тебя прятаться, а как выйдет он, так и узнаешь то, зачем шёл.

-А такое бывает?...

-А коль не веришь, так пошто спрашиваешь?

• • •

-А как до берега сонного дойтить?

-Так то как во сне проснёшься, так и ищи его.

• • •

-Старче, а расскажи о богоприметном.

-А не мал ещё?

-Тебе решать...

-А что знаешь?

-Знаю, что боженька видит, о том не знаем. А кто поймёт, о чём боженька думает, тот и станет как Он и на небеси среди сынов божих будет за своего, вот и вопрошаю - как так научиться, как боженька примечает?

-А тож не говорили тебе, что такое сокровище не каждый постичь может?

-Так вообще не говорят о том, Отче. Только молчат все. А почему молчат - не знаю.

-А оттого молчат, что и сами не разумеют, а кто и слыхал о том - так более других молчать обучен. Всё божее - то Тайна, и Тайною мир держится, и Тайною мир растёт, а о том не знает.

-Но как так?

-А вот и так. Ты вот воду пьёшь, а отчего вода течёт, а камень нет - знаешь?

-Нет...

-Так и всё другое - жить живёшь, а откуда соки жизни в тебе - не ведаешь. И даже ежели всё о камне узнаешь и о воде и теле своём - всё одно текучесть или твёрдость или жизнь постичь в чистом виде не сможешь. А божий промысел таков - воде давать течь, камню лежать, а тебе жить.

-Но я же не похож на других, а тока на себя, знач есть разница, и изучать возможно? И вода разная бывает... тако можно ль через разницу постичь единство, Отче?

-А то в тебе божий промысел и говорит, что молвишь слов, смысла которых вчера ещё не ведал. Всё можно, но чтобы как боженька мир видеть, мало тот мир изучать. Его надо чуять. Но даже и тогда не смоги говорить, что бодим вИдением владеешь.

-А почему?

-Божий мир иной, нежели ты знаешь и видеть можешь, и как ты на земле стоишь, тако и мир божий на мудрости почиет. Вот ты знаешь мудрых отцов сказания?

-Ну знаю и пересчесть смогу и по памяти ежели надо будь...

-А мудрость их безсловесную чуешь?

-То труднее. Редко когда.

-Вот, а теперь разумей - как воздух здесь всюду, ти не замечаешь, а дышишь, тако мир божий мудростью полон, а не замечают его божии создания и живут. И ежели подумаешь когда о богоприметном, тако помни - в мудрости он начинается, а где кончается - никому знать не дано, потому как нет конца мудрости Его. Уразумел?

-ЧуднО как-то получается. Знач, ежели я мудрость ту смогу как воздух видеть, то через неё мир буду видеть иначе, это как стёкла такие получаются, что через зелёное мир зелёным, а через красное - красным- так что ль?

-А через мудрые ты видеть будешь как оно есть на самом деле всё. и как устроено, и что можно а что нельзя - всё поймёшь. То и есть - "взгляд божий" и перенять его не так и просто.

-А как смогу так зреть, что будет?

-А ты смоги сперва.

-Буду пробовать.

-А как посмотришь тем взглядом, тако видеть будешь, что боже думает и чего хочет и станешь "богонаученным".

-И буду знать ответы на все вопросы?

-И это.

-И буду благословлять божей десницей?

-И это.

-И буду... как боженька чтоль совсем???

-Так и есть. Но такое редко бывает. Мало кто такое снисхождение от Бога имеет, а потому и нет правды в людях.

-А что такое правда, Отче?

-То понимание мира, каким его Творец видеть желает и труды такие, что таким мир делают.

-Так почему нет правды, ежели все только о Боге и говорят?

-Слова то мертвы, а по делам не видно божих слуг среди людей.

-Но почему?

-Как дню стоит ночь, так правде стоит кривда, и она имеет своих сыновей, и обманом да посулами сбивают с верного пути.

-А я их знаю?

-И все их знают, да никто их и не видел. То слуги Тьмы и тьме они обретаются, и шепчут оттуда слова ласковые, да лживые. Оттого что сладко пояют, то и привыкают к ним люди, и правду чуять отучаются. Помни, что правда она не в словах и не в посулах, она в мудрости Создателя и кто той мудрости алчет, тот к правде и приходит.

-Но все говорят, что божий умысел ищут.

-Люди много что говорят. Учись слушать сердца как пение - кто как поёт, а не кто о чём кричит. Как услышишь пение - так и поймёшь.

-А как его услышать?

-Надо знать, что оно есть и слушать, пока не услышишь, что ещё скажу?

• • •

- Отче светлый, скажи о молитве.

- А то для чего тебе?

- Ну чтобы молиться...

- Так и молитвы разные, для какой тебе нужды? Ежели Ответа получить - то одна, ежели попросить о чём - то другая, а о разуме и силе духа просить - третья молитва. И так всех и не пересчесть. Так чего же сердце твоё желает, девонька?

• • •

«…пользуясь силой, духовно помогайте людям».

Скажи, Отче, как обрести и применить эту силу? Можно ли молитвой добиться ее или нужно силу ту силой же брать, т.е. собственными усилиями в труде и практиках?

Ответ:

Не каждому дано дела духовные творить и не каждый может силу духовную на свет божий показывать.

Тому есть молитва потворная, чтобы силу ту привенчать, сделать другом и с нею, с силой той и деяния совершать и души людские свету приобщать.

Молитва та особая, да и не только молитва, делаение то. И трудное как начнёшь и сладкое для души как окончишь.

Каждое делаение о ступенях и это так же.

Сперва помолись такими словами: "Отче Светлый, не о себе прошу. Дай силу ту, что владеешь Сам и направь руку мою и слово так, как бы свою руку и своё слово направил". Как говоришь молитву, так к Творцу душу обрати. Но как оканчиваешь молитву, так к тем обращай, кого силой той обратить или исцелить желаешь.

И так делать надо пока не почуешь силы той.

Как чистая вода не смешана с грязью течёт, так не смешивай в душе своей чистоту помыслов с нечистотами чувств человечих, но твёрдо помни об ожидании и терпи. И ежели всё правильно сделано будет, то и почуешь силу, что поднимется внутри.

Как почуешь - то ступень вторая, и молитва своя, особая: "Отче, научи".

Не может сирый человече знать, что делать и как говорить, когда Божий промысел совершается, так и не может Творец всего на свете вложить важное в уши тому, кто не внемлит к Нему за советами.

Обрати себя за советом и снова жди.

Придёт, чадо и в твою душу верное словом знание того, что делать и как.

А вот как придёт - так не медля делай то и не думай ни о чём.

А как сделано будет и сказано, так и благость божия снизойдёт в душу и почуешь такую сладость и такую благодать, как ни один грешник не знает и не узнает никогда - то Боженька своих детей повечает.

Но с нечистым сердцем приступивши, всё попортить можно, а потому озаботься девонька прежде о чистоте сердца своего, а ежели кому расскажешь мой сказ - и тому скажи: нечистое сердце на такое деяние найдёт свою глупость и не будет тому божей руки.

Боженька длань свою простирает лишь над чистым сердцем.

Галя.

Отче, прости, неверно я вопрос поставила.

Надо бы спросить иначе.

Знаю я, что можно духовно помогать людям. И видится мне эта помощь в том, чтобы заронить в душу человека как бы сомнение в истинности его жизни, чтобы понял он, что нет света в его жизни и возжелал бы этого света.

Чтобы не просто уговаривать его - это часто бесполезно, от уговоров человек лишь упорствует в своем.

Как сделать так, чтобы человек сам как бы увидел свою неправоту и задумался? Слышала я, что нужно для того силу особую иметь - духовную, чтобы помимо слов сила действовала на человека.

- Даже одно слово, сказанное духовною силою, потрясает.

Но бывает что и множество слов в бессилии проговоренных не оставляют следа.

Галя.

Cпасибо, Отче.

Поняла, что прежде, чем сподобиться духовной силы, надо озаботиться чистотой сердца.

Может ли сам человек справиться с этим?

Какую жизнь должен он вести, чтобы очистить сердце?

Если соблюдать все заповеди Христовы - очистится ли от этого сердце? Или нужно что-то сверх того?

Если же не в силах человеку самому справиться с этим, то можно ли обратиться к Учителю с просьбой о такой помощи?

• • •

Спасибо, Отче, понятно мне стало о чистоте сердца. Вижу, что желающий чистоты сам более всего должен печься о ней: и помыслом, и трудами, и общением лишь с теми, кто чистотой обладает. И правда: где еще можно увидеть чистоту, как не в чистом сердце? И разве не стремится оно поделиться своей чистотой с каждым? И разве не удивляется человек, встретив на своем пути такое чистое сердце? Очень даже удивляется, потому что чистое сердце – большая редкость в наше время.

Вижу также, что овладевшему сердечной чистотой безопасно обращаться со всяким человеком, даже с последним грешником, чтобы, увидев в той душе свет и владея силой духовной, усилить его.

Отче, чую также, что прежде сострадание должно родиться к человеку, чтобы возжечь желание духовно помочь ему, и пока нет его, этого сострадания, то желание помочь будет от ума и не способно такое желание привлечь силу духовную, сколько ни повторяй молитву.

Отче, думаю также, что пока не родилось в сердце сострадание к людям, то не достигло оно еще чистоты, потребной для жизни в нем Духа Святого, который есть источник и силы духовной и сострадания.

Т.е., можно, умственно сострадая, помогать людям материально, но невозможно дать помощь духовную.

Так ли, Отче?

Также чую, что покуда не возгорелась в сердце любовь к ближнему, не возгорится и сострадание.

Мне кажется, Отче, что пока не возгорелась в моем сердце эта всепоглощающая любовь, потому что иначе не смогла бы я сидеть так спокойно, как сижу сейчас за столом, а находилась бы в гуще народной, желая принести людям свет.

И в то же время страстно желаю помогать тому, кто владеет этой силой нести свет людям, но мало имеет сподвижников среди людей.

Также, зная об Учителе, о Христе, робею возносить к нему свои молитвы, ибо не знаю, чего хочу от Него. Думаю иногда, что Он лучше меня знает, что мне надобно. Как мне быть, Серафимушка?

Ты просил «как на духу», так и делаю.

- Когда душа твоя предметы мира сего считает обременительными и даже польза их отзвука не имеет и владение любыми вещами душу тяжко обременят – знай, мир сей не имеет над душою власти и печаль мира из души твоей ушла. Таких творец примечает. Когда душа твоя от гнева удаляется и не сносит распрей. Когда душа твоя готова сама пойти на заклание чем других в заклание ввергать и трепет сердечный держит как единственный огонь. Когда душа твоя милостиво обходит каждого ругающего и поносящего как если бы он был дитём неразумным – то не от мира сего душа и Творец на таких смотрит.

Когда душа твоя о всех душах печётся и слышит голос сердца каждого. Когда душа твоя не равнодушна к исканиям малых мира сего и жаждет направить – она приходит в расцвет. Но ежели себя считает самым малым среди малых сих и помогая не лукаво говорит: «нищий я» - знай, душа твоя созрела. В таком сердце творец водружает своей Престол и говорит: «Сё место Моё». И знает душа, когда то совершается ведением, которое от Творца дадено и исполняется великой радости, тихой и тишайшей – знай, что стало сердце твоё чистым аки у дитя и нет у мира власти над ней.

- Спасибо тебе, Отче, за изображение того прекрасного образа, каким надлежит стать всякому, желающему сподобиться силы божественной, чтобы стать в ряд с Носителями Света, а не просто мечтать об этом.

Не могу сказать, что достигнута уже мною эта чистота, но с уверенностью скажу, что очень привлекателен мне этот облик и есть большое желание достичь этого и немало шагов сделано к тому.

Верно ли будет надеяться на помощь Христа прежде, чем достигнуто будет полное очищение?

- Слабая душа думает, что надо просить.

Сильная просит.

- Спасибо, Отче. Поняла.

Слышала много о том, что лишь дерзающему дается - по вере его.

Еще такой вопрос, Отче.

Всегда ли нужно проговаривать молитву словами (пусть и не вслух, а про себя)?

Или можно обратиться с сердечным чувствованием, которое часто и словами-то не выразить?

И даже если и можно выразить словами, то произносимые слова как бы ослабляют молитву?

• • •

Также, зная об Учителе, о Христе, робею возносить к нему свои молитвы, ибо не знаю, чего хочу от Него. Думаю иногда, что Он лучше меня знает, что мне надобно

Ответ:

Робость та от глупости.

Ты в Небеса посмотри и испроси: что надобно во мне такого, что в силах моих?

Что скажут? Нужна Им робость?

Все светлые дни, что хаживал Христос среди людей - Он вёл беседы.

И от тебя Беседы надобны.

Небесное ждёт соучастия и лучшее - в беседах.

Как будешь собеседовать Христу?

- Слышала, что прежде, чем дерзать на Высшее общение, нужно отвлечься от всего человеческого в себе: чтобы дерзновение не было окрашено личным чувством, чтобы устремление было монолитно и не отвлекалось бы на преходящее, чтобы терпение было так велико, что не было бы усталости в ожидании.

Знаю, что есть практики для овладения умом, чтобы не мешал слышать и понимать Высшие проникновения. Но не привлекают долгие практики, и не потому, что боюсь труда, нет: чую, что есть трудное, но более быстрое решение, и потому желаю знать только его.

Отсюда и родилось мое вопрошение ко Христу: что есть дух и как достичь его могущества?

Знаю, дерзко мое вопрошение, но, не дерзая, как превозмочь себя?

Наберусь терпения, обращу в стрелу все устремление, замкну все чувства свои – и буду ждать, сколько понадобится.

• • •

И ежели в ранних (Исаак Сирин) есть, что надо глубоко вникать в суть Слова Божия и тем продвигаться, то позже уже об этом мало, но всё больше о молитвах и о посте и о тех обетах, что накладывать на себя.

Но узкое о Небесах представление даёт и узкое познание их, хотя бы и достигшим хоть малость.

Кто много ведал, тот много и найдёт.

Кто не видал ничего, тот увидит лишь отражение своей скудности. Небеса не даруют всезнание сами по себе, но лишь обогащают душу человечью - ту, что есть.

А потому для иноков усердных важно душу свою развивать дабы не оскорбила она скудностью своей тех Небес, на которые иноки те вознестись да собрались.

Чем богаче душа, тем радостнее ей.